— Надеюсь, я тут ни при чём? — слегка взяв себя в руки, произносит он.
Надейся, надейся... Сорок три года уже ему: на что ещё надеяться?!
Я сползаю по трапу, потом падаю спиной на стенку и, чтобы при обратном махе не вылететь за леера, цепляясь за верёвку спасательного круга, висящего на переборке, сажусь на белый рундук со спасательными жилетами.
Вот так вот, зайчик! — я глажу живот. — Долго же я бежала за тобой! Ну ничего. Для бешеной собаки семь верст не крюк!
Всё-таки добилась своего! Но чуть не погибла. Видимо, в сердцах капитан положил судно так, что я чуть не ссыпалась с рундука, еле удержалась!
Помню, как совсем уже тихо рассказывал Алекс, закрыв глаза:
— Помню, Америка, порт Балтимора, день святого Патрика! Мутная светло-зелёная волна, пиво в кают-компании специально зелёное, и всё зелёное! Эх! Была жизнь! — задохнувшись, он умолк. Я промакнула ему пот (через день дежурили с Эльзой, потом — вместе).
Снова кинуло. Его душа смотрела моими глазами. Всё зелёное — как сейчас. И тучи — зелёные, и солнце сквозь них — зелёное!
Совсем умирая уже, но чувствуя неловкость оттого, что расставаться на патетической ноте бездарно, с усилием произнёс:
— ...помню... в Греции были... там во всех лавочках... на каждом шагу... барельефы... из их раскопок... Во всех позах! С дымящимися ходили! Помню, отплывая, шутили... «Ничего нет в Греции... акромя эрекции!»
На этом — дыхание кончилось. Именно на этом! Ушел, сопровождаемый чувством глубокого возмущения! Так легче!
Снова кинуло... Ну? Может, и мне пора к нему? Я прилетела к лееру... метров восемь всего лететь — не больше. Но тут Александр Второй жахнул меня изнутри кулаком: «Еще чего! Не дури»!
И тут, как ошалелое, на секунду выскакивает солнце и светло-зелёный хвост, вешая занавес радужных брызг, перехлёстывает нос и летит ко мне как привет от одного вредного старикашки, который стал теперь богом моря и приветствует нас!
О, как он шёл тогда ко мне по горячему балкону — улыбаясь, протягивая руки, ожидая счастья!
Слезы и брызги.