Он, вглядываясь, долго молчал.
— Точно! Труба! От кочегарки! Молодец!
— Я рада.
Мы пошли, руля носом точно на этот сгусток тьмы в темноте, стараясь даже не моргать, хоть капли висли с ресниц: моргнешь — потеряешь.
— Так. А где, интересно, этот куряка, который лежал? Уполз, что ли?
— Не отвлекайся. Наше дело — труба.
И наконец мы стали зарываться валенками в снежные наносы у берега.
Фу! Выбрались! Повалились.
Отмечать не стали.
Отчего-то за деревьями стало холодней: дрожа, как цуцики, мы притрусили к дому Холкина.
Отпихивая друг друга меховыми плечами, ворвались в комнату, озарённую снизу пламенем печки. Холкин поднял голову от подушки, равнодушно зевнул.
— Водки и валидола! — рявкнул Александр.
— Водки... — Холкин задумался минуты на четыре, — ...нет.
— Ладно. Тогда и валидола не надо. Сымай! — это мне. Мы стали стаскивать, прыгая, липнущую одежду, развешивать её на верёвке у печки.
— Закройся!
Это Холкину, а не мне...
— Намочили все! — глухо произнес хозяин.
— Мол-чать!
— Тьфу! — Холкин плюнул под простыней.
— Где наше шмотьё? Давай!
— Так ты ж не велишь вылезать!
— Кхонфлыкт! — проговорил Александр, подняв палец. Освещённый снизу, он был ещё страшней, чем всегда.
— Какой ты страшный-то!
— А ты-то какая страшная!
Холкин швырнул нам нашу одежду, оказавшись при этом не голый, а в майке и трусах, — что значит приличный человек!
Мы торопливо одевались — ноги были уже раскалены от печки, а верхние части дрябло тряслись. Одевшись, Саня мрачно тискал свою меховую шапку, абсолютно вымокшую.
— На хрена я в ней ходил? Все, пока! — он покинул помещение. Не оставил ли меня Холкину в качестве аморальной компенсации?
— Счастливо! — я тоже вышла.
— Интересно: такой ливень был, а вы сухие! — радостно встретила нас Полина Максимовна.
— Шапка мокрая! — убито произнёс Саша и протянул её.