— Всё! Поднял на недосягаемую для себя высоту!
Заходил по комнате, наконец остановился на мне взглядом.
— Пойдешь со мной в разведку?
— Пойду.
— Но учти, это опасно.
— Понимаю... Нам, татарам, все равно!
— Одевайся! Больше на себя надевай!
Мы хмуро и озабоченно прошли мимо дежурной внизу, по тропке за домом прошли через кусты и вышли на сумрачную улицу посёлка. У ограды третьего дома остановились, Саша со скрипом сдвинул примёрзшую калитку. На крыльцо, что-то дожёвывая, выскочил румяный и, видать, шибко морозостойкий мужик в майке и в трусах.
— Холкин!
— Да.
— Давай свой баян.
— Да.
— И жены баян.
— Понял.
Я с некоторым удивлением посмотрела на Сашу: что ж мы сейчас — с двумя баянами пойдем по просёлку?
Но, когда Холкин с грохотом вытащил предметы, оказалось, что «баян» — это ящик на полозьях для подлёдной ловли. Ящики были крепкие, добротные — явно изделия военно-промышленного комплекса. Холкин распахнул свои сокровища.
— О! Кобальтовая мормышка!
— Ясно откуда, — сурово проговорил Александр.
— Берилловая бронза.
— Тем более ясно!
Мне было тоже ясно. В посёлке Песочное, где прошла моя семейная жизнь, коз кормили из фарфоровых чашек, предназначенных для отравляющих веществ особой токсичности.
— Тулупы. Штаны.
— Слушаюсь.
Мы вошли в теплую вонючую прихожую и, теснясь и пихаясь, натянули чёрные ватные штаны, сверхвонючие полушубки.
— Вот тебе, Данилыч, ещё защитная накидка с капюшоном. Тебе, извини, нет!
— Ясно. Как начальнику, так всё лучшее.
— Бывшему, — проговорил Холкин, видимо, с робкой надеждой на дальнейшее освобождение от тирана.
— Бывшему — тем более! — рявкнул Александр.
Он натянул капюшон поверх меховой шапки, взял баян за вожжи. Пошли.
— Вообще, дождь вроде бы слегка моросит!