— То есть… он знает, что я здесь?
— Сомневаюсь. Скорее всего, считает, что ты у Селии. Но он ни за что не стал бы ей звонить. Ну а я сказала, что тебя здесь нет. Тебя тогда еще и не было, так что я сказала правду. Еще сказала, что говорила с тобой и точно знаю, что ты в порядке. Он поклялся, что только это и хотел услышать.
— Ты ему веришь?
— Когда дело касается этого человека, я не знаю, чему верить. Но кажется, он был рад узнать, что у тебя все нормально.
Мы надолго замолчали. Какая-то букашка все вилась и вилась вокруг меня, я ее отгонял, но без толку. Я смотрел на ветряные мельницы, и они завораживали меня, как в детстве.
— Как ты думаешь, бабушка… Он меня любит?
— Пожалуй, да. Насколько он способен любить. — Она отмахнулась от такой же настырной букашки. — Иногда так бывает в жизни, мой мальчик. Человек отдает тебе все, что только может, но, черт побери, лучше бы он этого не делал.
— Понимаю… — Я вспомнил слова Делайлы о том, что две совершенно разные, даже противоположные вещи могут быть правильными одновременно. Господи, как я соскучился по Делайле. — А маму он любил?
— О да, маму он любил. Уж это я могу сказать наверняка. Потому что лишь любовь способна превратиться в такую отчаянную ненависть.
И опять молчание. Но оно не казалось неловким. Ветряные мельницы будто говорили за нас. Я не просто видел их — я их чувствовал.
— Всю жизнь, кажется, только и мечтал сюда вернуться. — Знаю, я уже это говорил, ну и пусть. Мне хотелось повторять снова и снова.
Через несколько минут на дорожку, ведущую к бабушкиному дому, свернул новенький спортивный автомобиль. Я смотрел на пыль, клубящуюся за машиной, и медленно, очень медленно осмысливал то, что в общем-то уже знал…
Я еще не видел водителя. Пока еще не видел. Но интуиция подсказывала, кого я увижу за рулем.
— Это мама?
— Что-то радости в твоем голосе не слышу, дорогой.
— Ты сказала, что она приедет в пятницу.
— Я сказала, что она будет приезжать каждую пятницу. Но сегодня… ты ведь приехал, мой мальчик. Ясное дело, она поспешила увидеть тебя. Даже пару отгулов на работе взяла.
Сквозь туман собственных мыслей и чувств я уловил горечь в ее голосе. Помню, мне стало жаль бабушку Энни. Она-то не виновата, что у меня с мамой так вышло.
Машина приближалась, и я уже видел, кто там, за рулем. Я смотрел прямо на нее. Она смотрела прямо на меня.
— Не могу… — Оказывается, я произнес вслух то, что собирался оставить при себе. — Не готов. Надо было меня предупредить.
Если бабушка и ответила, то я не услышал. Или не запомнил.
Мама открыла дверцу и уже выходила из машины.
Какая красивая. Постарела, конечно, но все равно красивая — той внутренней красотой, что льется светом из глаз. Боже, до чего я разозлился. За то, что она лишила меня этой красоты на десять лет.
Мы все еще смотрели друг на друга.
Я сам не заметил, как встал с качелей.
— Нет. Я не готов. Надо было заранее сказать. Так нечестно! — выкрикнул я громче, чем хотел. Мама наверняка услышала.
И я ушел. Спустился с крыльца и зашагал по дорожке к гостевому домику.
— Не надо, Селия! — донеслось сзади. — Не надо. Дай ему время.
Как только я открыл дверь, Мария подняла голову. На ее лице был написан шок. Я будто в зеркало смотрел. Я и сам не догадывался, насколько потрясен, пока не увидел отражение своих чувств в ее глазах.
— Что случилось, Тони?