— Это из-за Карла.
Бам! Молот обрушился на наковальню. На меня. Жахнул в самое темечко. Прямое попадание.
— Из-за… Карла?
— Угу. Это человек, с которым…
Не надо. Я не хотел ничего слышать. Не хотел ничего знать. Я бы умолял ее не продолжать, но было поздно.
— …я живу.
Я остановился. Она тоже остановилась. Я смотрел на нее, а она опустила голову и смотрела на тротуар. Кажется, нас с обеих сторон обходили люди, потому что мы загородили им путь. Кажется. Я не уверен.
Не могу сказать, о чем я тогда думал. Скорее всего, ни о чем. Есть такая пословица — насчет хорошей наковальни, которую молоту не расколоть. А мою раскололи. Вдребезги. На кусочки разнесли.
— Дело в том, что Карл часто злится. Из себя выходит. Но я тоже виновата. Мне бы его не заводить, а я… Вечно я скажу что-нибудь не то, да еще и не вовремя. Карл приходит домой в одиннадцать. Работу свою он ненавидит, и, пока он не отдохнет, пока немного не успокоится, ему лучше на глаза не попадаться. Ну я и ухожу из дома. А куда ночью одна пойдешь? Вот я и катаюсь туда-сюда по ленсингтонской линии. Потом возвращаюсь — и дома все нормально. Все хорошо. Обычно хорошо. Нормально.
Она все еще на меня не смотрела, я смог как следует к ней приглядеться. Кроме того самого синяка на щеке и разбитой губы я заметил и старые шрамы — один у брови, а другой на подбородке.
Странная иллюстрация к ее «все хорошо» и «все нормально». Только я этого вслух не произнес. Я вообще ничего не сказал. Не уверен, что сумел бы — даже если б попробовал.
Она вскинула голову так неожиданно, что я вздрогнул. И спросила:
— Ну а ты?
— Что — я?
— Почему ты катаешься по ночам на ленсингтонской линии? От кого ты убегаешь?
Слишком резкий поворот в разговоре, я не сразу включился. Новость насчет какого-то Карла, с которым она живет, совсем мне мозги затуманила. А когда ее вопрос до меня наконец дошел, я понял, что не хочу отвечать. Оказалось, мне тоже страшно открыть ей свой секрет. Совершенно не хотелось, чтобы она знала про моего отца, про то, что я у него под каблуком, потому что мне восемнадцати нет. Потому что я несовершеннолетний. Ребенок, который собственной жизни не хозяин. Да это, пожалуй, пострашнее ее секрета будет. «Вот расскажу ей, — подумал я, — так она обо мне и слышать больше не захочет».
— Что же ты, Тони? Давай говори. После того, что ты от меня услышал, — чего тебе бояться?
— Почему ты от него не уйдешь? — вырвалось у меня. Слишком громко. Слишком злобно. Я бы многое отдал, чтобы затолкать свой вопрос обратно, проглотить и память о нем стереть.
— А куда мне деваться? И что делать? Я с Карлом с пятнадцати лет. Не представляю, куда можно от него уйти.
Как бы я хотел знать ответ. Я так этого хотел! А еще лучше — чтобы я стал частью решения проблемы. Но решения не было. Разве что тайком провести Марию в свою комнату и надеяться, что отец не заметит. Очень смешно. А уйти и мне некуда.
— Ты так и не ответил, Тони. От кого ты бегаешь по ночам?
— От своего отца.
— Да ты что… А разве нельзя совсем уйти?
— М-м-м. Почему? Можно. Наверное. — Нет, так не годится. Рано или поздно правда все равно выплывет. Мария ведь мне рассказала про себя. Она мне доверяет — и я должен ей доверять. — Но только когда мне исполнится восемнадцать.
Если я и поразил ее своим секретом, то виду она не подала.
— А ждать долго?
— Почти четыре месяца.
— Терпимо. Четыре месяца, пожалуй, можно покататься в подземке. Верно?
Мы пошли назад, и Мария снова держала меня за руку. Кажется, она посмотрела на меня — может, хотела понять по лицу, о чем я думаю. А может, и не смотрела, точно не скажу. Я к ней не повернулся.
Изо всех тяжелых, черных туч, которые затянули небо, самая тяжелая и черная висела прямо у меня над головой. Мое личное ненастье. Мое собственное стихийное бедствие. Оно неотступно следовало за мной и каждую секунду могло разразиться ливнем, громом и молниями.