Я щелкнул по первой ссылке. То, что я увидел, окатило меня, как волна в шторм, как лавина с гор. Как струя из брандспойта, которыми демонстрантов разгоняли.
А увидел я снимок ветряных мельниц на Техачапи-Пасс. Сотни и сотни ветряных мельниц усеяли склоны горной гряды. Одинаковые, но совсем не похожие на старинные ветряные мельницы с иллюстраций книжек о Голландии. Эти — современные, изящные, серовато-белые. Каждая из трех длинных, гладких лопастей. Они вертятся, вертятся. Целые ряды мельниц работают одновременно, а другие неподвижны.
Нет-нет. Конечно, я не мог по снимку в Интернете понять, что какие-то из мельниц работают, а другие неподвижны. Я это знал. Потому что видел собственными глазами.
Воспоминания хлынули потоком. Ах да, я уже говорил…
Думаю, мне было лет пять или шесть. Я ехал в машине на заднем сиденье, а мама передо мной, рядом с водителем. Она обернулась и сказала:
— Себастьян, гляди! Ветряные мельницы!
Я смотрел на маму, а когда она это сказала, попытался выглянуть в окно, но ничего не смог увидеть. Тогда мама щелкнула замочком ремня, которым я был пристегнут, перетащила меня к себе, на переднее сиденье, и усадила на колени. И я увидел их. Ветряные мельницы. Целый лес ветряных мельниц.
— Они дают электричество, — сказала мама.
— Как?
— В горах всегда сильный ветер, а мельницы превращают его в электричество. Ну что? Как они тебе?
— Они мне нравятся. — На самом деле, насколько я помню, мельницы привели меня в полный восторг, но я не мог этого выразить, ведь мне было всего пять или шесть лет.
— Когда увидим бабушку Энни, скажи ей, что тебе понравились мельницы, ладно?
Ее пальцы прошлись по моим волосам, а спустя минутку мама тихонько погладила меня по спине.
Я заплакал.
Нет, заплакал я не тогда, в машине, еще маленьким. Тогда я был счастлив. Я заплакал, сидя перед компьютером, когда все это вспомнил. Не мог даже просмотреть ссылку «Путеводитель по гостиницам и мотелям», пока немножко не выплакался. Мне пришлось подняться и достать носовой платок из ящика комода, взамен того, что я отдал Марии.
Я щелкнул по ссылке с путеводителем, сквозь слезы всмотрелся в список и, как только увидел Мотель «Панорама Техачапи», сразу понял, что нашел. Никаких сомнений. Я вспомнил это название так же ясно, как ветряные мельницы, как маму и ее ладонь на моей спине. И опять заплакал.
Я написал письмо от руки, на почтовой бумаге. Не на компьютере. Это непреложное правило, такое же, как обязательный матерчатый носовой платок в кармане. Отец научил, что джентльмен обязан так поступать.
И вот что у меня вышло — потому что чувства разыгрались и еще потому, что я не готов был вдаваться в детали.
Дорогая бабушка Энни!
Прошло много времени с тех пор, как я писал тебе или ты писала мне. Хочу, чтобы ты знала: я не обижаюсь на тебя за то, что ты не писала. За столько лет ты, конечно, могла и забыть обо мне. А если ты обижаешься на меня, что не писал, то знай, что отец мне это строго запрещает. Сейчас я связываюсь с тобой втайне от него, так что, пожалуйста, не надо делать ничего такого, от чего у меня будут проблемы. Не подумай, что я нытик, но мне все-таки с ним жить. Если захочешь ответить, пиши, пожалуйста, на прежний адрес, тот, что на конверте, только вместо квартиры 5-J отправь, пожалуйста, письмо на имя миссис Делайлы Грин, кв. 3-В. Мы с ней дружим, она передаст мне твое письмо, а он ничего не узнает.
Мне хочется тебя кое о чем спросить, особенно про маму.
Искренне твой внук Себастьян Мандт.
Я вложил листок в конверт, заклеил и надписал. Решил отправить на бабушкино имя в мотель «Панорама Техачапи», где, я надеялся, она все еще работала. А потом в одиночестве сидел у себя, пока не проснулся отец.
Мои занятия в тот день потерпели полный крах. Я никак не мог сосредоточиться. Вместо мозгов в голове дыра, и череп внутри саднит, будто чересчур об него много всякого колотилось последнее время. Будто из вороха мыслей, что одолевали меня вот уже несколько дней, каждая была смертельно острой. А что? Может, и правда.
Отец, понятно, хотел, чтобы я вел себя как всегда. А чтобы отдохнуть — да ни за что. В этом он весь. Никакого снисхождения к переменам.
В конце концов его прорвало, и он обозвал меня тупицей. Ну, если точнее, он сказал, что сегодня я — тупица. «Ни минуты больше не выдержу, — сказал. — Сегодня ты просто тупица. Я не для того столько вкладывал в твое обучение, чтобы тебя затянуло в болото тупости».
Он меня здорово обидел, но я не стал кричать в ответ, потому что, когда я повышаю на него голос, с ним такое творится — чертям тошно. Я бы этого не выдержал. Только не сегодня.
Поэтому я сказал лишь:
— Прости.
— Твоего «прости» недостаточно.