— А если бабушка говорит правду? Если твоя мама жива?
На меня внезапно навалилась страшная усталость. Я знал наверняка, что Делайла ошибается, но сил объясняться с ней не осталось. Как доказать ее ошибку?
— Мама умерла. Я знаю, что она умерла.
— Откуда ты знаешь? Отец сказал, это понятно, а еще — откуда?
Я честно постарался вспомнить, но ничего не вышло. Из родственников у нас только бабушка Энни, а она про смерть мамы не говорила. Некролога в газете я не читал, вообще никаких доказательств не видел. И все-таки я всегда знал, что мама умерла. Потому что так сказал отец. Он не сказал бы, если б это было неправдой. Верно ведь?
Что-то у меня в мозгу покачнулось. Даже не знаю, как объяснить… Так бывает, когда лежишь навзничь поперек кровати и видишь мир кверху тормашками. Голова кружится, и все вокруг кажется перевернутым, искривленным.
Если Делайла права — хотя мне так совсем не думалось, — то я, возможно, не сирота и смогу увидеть свою маму. Но часть меня — очень большая часть — мечтала, чтобы Делайла ошиблась, иначе все, во что я до этой минуты верил, окажется враньем.
Я вспомнил парк аттракционов, куда меня однажды водили лет в шесть. Там была комната с наклонным полом и мебелью, нарочно сделанной так, будто пол вовсе не наклонный. Заходишь в комнату — и тело отказывается понимать, почему ты теряешь равновесие.
Я постарался объяснить это свое ощущение Делайле. Она закивала:
— Знаю, сынок, знаю. Потому и пригласила к себе, чтобы ты мог сесть. Тяжко приходится твоей бедной уставшей головке. Такое еще в фильме было, кажется, в «Танцующих под дождем». Герой танцует сначала на полу, потом на стене, на потолке, и у тебя в мозгу начинает мутиться. Хотя зачем я тебе рассказываю? Тебе ж отец не разрешает фильмы смотреть. Ты вот что… ты об этом сейчас не думай, не забивай голову. Быть может, твоя бабушка впрямь сумасшедшая. А быть может, отец тебе лжет. Сколько бы ты мозги ни напрягал, ни до чего не додумаешься. Лучше соберись-ка с силами да отыщи бабушку Энни. Пусть расскажет все, что знает.
Кажется, я кивнул в ответ, но могу и ошибаться. Я встал из-за стола и вернулся к себе. Только с ногами что-то странное творилось: я не чувствовал, касаются они земли или нет.
Помню, на столе у Делайлы так и остался мой чай, почти полная чашка.
Я только на порог, как отец начал:
— Быть того не может, чтобы ты все это время бегал!
— Отстань, пожалуйста. Мне нехорошо. Пойду полежу.
Поразительно — он ничего не сказал. Я прошел к себе и лег.
Проснулся как от толчка. Подскочил и сел на кровати. Я спал в одежде, прямо на покрывале. Включил свет: на часах начало первого ночи.
Я не стал ни переодеваться, ни причесываться. Скатился с кровати, вылетел из дома и на бешеной скорости помчался к станции подземки.
На улице было прохладно. Я и не помнил, когда чувствовал такую прохладу — настоящую, а не от кондиционеров. Нырнул в подземку, и уже посреди эскалатора прохлада сменилась душным жаром.
Но я не жалел. Я был именно там, где хотел быть. Только бы не опоздать…
Дожидаясь поезда, я пытался пальцами привести волосы в порядок, но без зеркала, боюсь, у меня не очень-то вышло. Когда в тоннеле показались огни поезда, я чуть не упал. Ноги в коленках подкосились. Вот до чего мне было страшно. И почему что-то очень, очень приятное меня так пугает? Пожалуй, я глупость спросил. Меня ж абсолютно все пугает. Хотя я, наверное, в душе рассчитывал на исключение.
Поезд еще не затормозил, а я уже бежал вдоль него, прочесывая взглядом освещенные вагоны.
И я нашел ее! По шляпе узнал. Она сидела спиной к платформе. Поезд еще не остановился, так что мне пришлось развернуться и догонять ее вагон. А потом я стоял и слушал, как колотится мое сердце. Ждал, когда двери откроются. Это были самые долгие три секунды в моей жизни. Я и не знал, что время может тянуться бесконечно. Казалось, машинист никогда не откроет эти самые двери. А когда они все же открылись, я вздрогнул от шипящего звука, хотя и слышал его чуть ли не каждую ночь.
Я вбежал в вагон и замер, глядя на нее сверху вниз. Она подняла голову, увидела меня и обрадовалась. Честное слово. Она похлопала по соседнему сиденью, и я сел рядом с ней.
У нее опять что-то случилось с лицом, и на этот раз похуже, чем раньше. На распухшей с одной стороны нижней губе совсем свежая рана. Я поскорее отвел глаза, чтобы она не подумала, будто я нарочно пялюсь.
Только теперь я понял, в какое попал нелепое положение. Говорить не мог — задыхался от кросса по улицам. Одежда на мне мятая, я же в ней столько часов в кровати провалялся. Зубы после сна не почистил, волосы торчком… Короче, чучело настоящее.
Я глянул на нее, попытался улыбнуться. Она ответила улыбкой, и внутри у меня снова все так и растаяло. Только на этот раз не на кипяток было похоже, а на расплавленную лаву.
— Простите. — Не уверен, что она меня поняла — я все еще не отошел от бега. — Я случайно заснул…
И поперхнулся от ужаса. Какого черта я делаю?! Можно подумать, у нас свидание или типа того.
А с другой стороны, так оно и было. И мы оба это понимали. Но говорить-то об этом, наверное, не положено — откуда мне знать?