— От чего умерла твоя мама? — спросила Делайла.
Что-то за ее вопросом крылось, я чувствовал, только не знал, что именно. Мне стало не по себе. Как-то неловко.
— Точно не знаю.
— Как это — точно не знаешь? Ты ведь уже большой мальчик был, верно? Ты был с ней, когда это случилось?
— Нет… То есть… Мама ушла из дома и забрала меня с собой. Отец нас нашел и забрал меня. Сначала мама приходила ко мне. А потом ее долго не было, я спросил, где она, и отец ответил, что она умерла.
— Он сказал тебе об этом, только когда ты спросил?
— Ага.
— Но не сообщил, от чего она умерла?
— Кажется, нет. — Неловкость распирала мне желудок. Вроде что-то живое росло слишком быстро в чересчур маленьком пространстве.
Мы уже повернули, вышли из парка обратно на улицу и в молчании ждали зеленого сигнала светофора. Делайла всегда переходила на зеленый, даже если ни одной машины на дороге не было. Сразу видно, что человек не из Нью-Йорка.
Я скосил на нее глаза: Делайла хмурилась, но по-прежнему молчала.
Она открыла рот, только когда уже был виден наш дом.
— Уж прости, сынок, но я задам еще один вопрос. Ты на поминках был?
— На поминках?
— Или на дне памяти. Это когда родные и друзья встречаются, чтобы почтить память умершего.
— М-м-м… Нет. Никогда ничего такого не было.
Делайла кивнула. Опять молча.
А когда мы подошли к крыльцу дома, повернулась и посмотрела прямо мне в глаза:
— Поднимись со мной, сынок. Выпьем чайку. Знаю, знаю, он тебя ждет. Но это очень важно.
Желудок у меня завязался в узел, но я все-таки поднялся к Делайле.
Я в жизни не пробовал чай, и сперва он мне не очень понравился. А потом я насыпал сахару, добавил молока — и вроде ничего.
— Пожалуйста, скажите, что хотели, Делайла. А то я дергаюсь.
Она села за стол напротив меня.
— На твоем месте, сынок, я бы поговорила с бабушкой… как ее… Энни? И внимательно ее выслушала.
— Зачем?
— Быть может, не такая она сумасшедшая, как утверждает твой отец.
— Она же считает маму живой!
— И что?
Я растерялся.
— Как это — и что?