Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что… с Женькой?! — вскрикнул Владимир. Он стоял возле Ольги, пробовал что-то говорить, но утешения не получалось.

— Похоронная у соседей… — сквозь слезы пояснила Ольга. — Бабушка их как помешанная…

Владимир ощутил прилипшую к спине тенниску и рассеянно повел глазами по комнате. Вчера еще собирался он поправить на окне светомаскировку, но теперь решил — ни к чему, раз они с Ольгой уйдут на фронт.

Он снял с этажерки карточку Евгения — в гимнастерке, с двумя угольниками в петлицах — и сунул в карман.

Такая же карточка попалась на глаза Юрию Петровичу, она валялась на рояле.

— Так что же пишет казачок? — поинтересовался он.

— Ничего особенного. — Муся сморщила носик, она вовсе не думала в эти минуты о Жене, она собиралась на свидание с Костиком. Душа ее раздваивалась. После того как Константин в критический момент отвернулся от нее, она вообще разуверилась в мужчинах, ей казалось тогда, что все полетело в тартарары. Но сейчас, к своему удивлению, она не питала к Костику недобрых чувств. Больше того, ее опять влекло к нему.

Муся неловко подкрашивала губы, косясь на мать.

— Пробуешь? — не выдержала Галина Тарасовна. Муся зарделась, и Галина Тарасовна как бы невзначай добавила: — Зырянский о тебе справлялся, привет передал…

— Этот старый козел! — презрительно скривила губы Муся и поморщилась: усатый, с выступившей пролысиной друг семьи раздражал ее. В былое время он пел, потом остался администратором в театре; с год назад Зырянский овдовел и с той поры назойливо ухаживал за Мусей.

— Пора подумать о жизни, девочка моя…

— Я не старуха! — Настроение у Муси окончательно испортилось, из головы не шли намеки матери. Этот противный Зырянский с усами… А еще совсем недавно все было в ее жизни так просто и ясно: школа — консерватория — сцена… И вот тебе — война, подкатил фронт, и где-то на фронте гибнут люди, где-то там Евгений, и завтра будет Костик… зачем? Все сплелось в какой-то сумасшедший узел… «Ах, мама, ну какое теперь замужество…» — подумала она.

До встречи с Костиком у нее оставалось время, и она решила побродить по городу. На углу, возле аптеки, ее внимание задержалось на афишной тумбе. Рекламы были недельной давности, довоенные. По ним налепили свежий плакат: «Наше дело правое. Победа будет за нами!»

Предвечерний город вызывал тревогу. Люди куда-то спешили, бежали женщины с сумками, озабоченно вышагивал по тротуару командирский патруль. На вооруженных военных оглядывались. Даже здания, казалось, провожали их строгими взорами затемненных окон. Она привычно хотела подпрыгнуть и сорвать ветку с дерева, рассчитала шаг, но вдруг застеснялась и дальше пошла с таким видом, будто ее застали на чем-то нехорошем.

На улице военные проверяли прожектор. Муся видела такой в прошлом году на празднике. Тогда прожектор светил в гущу вечерней толпы, играла музыка. Муся машинально улыбнулась и свернула в сквер. На скамейке сидела старушка. Муся примостилась возле нее. На крыше соседнего дома покашляло радио. Подумалось: «Сводку дадут…» Но тут же мысли унеслись далеко. Она то о Костике думала, то вспоминала Женю и, может быть, впервые подсознательно поставила его рядом с собой, вспомнила, как был он застенчив с ней, как расцветал всякий раз, стоило ей улыбнуться. Вспомнила, как нежданно заявилась к нему, нарядная и веселая, они тогда допоздна бродили по Крещатику, зашли в Первомайский парк. В тот вечер Женя был возбужден, шутил и громко смеялся.

Дальше все сложилось просто: Муся предложила съездить в местечко, проведать дедушку, Женя ухватился за идею.

Приехали они под вечер и, пока Захар Платонович нащупал на столе очки да выглянул в окно — кто там тревожит собаку? — ввалились в комнату. Старик достал чистую скатерть, наколол рафинаду, нацедил в графин вишневки.

Женя был точно во сне; забыв про еду, он любовался Мусей. Нетрудно было заметить, что и старику она нравится.

— Костя приедет, писал… — сказал Захар Платонович.

Услышав о Костике, Женя сник. Он сидел, стараясь не смотреть на Мусю.

Захар Платонович выпил рюмку, горестно вспоминал то покойную бабку, то Жениного отца. Наконец сообщил, что арестовали лавочникова сына и нескольких его дружков — за старые и новые грехи…

Утром Женя одиноко бродил по двору, потом спустил с цепи Султана, и тот как оглашенный прыгал на него, лизал. Женя насилу отбился и отошел к погребу, на котором когда-то подолгу выстаивал больной аист.

Все было близким и родным — и колодец, и погреб, и малинник, и забор, за которым жил кузнец и даже сарай… Все было родным, и было больно и сладко видеть все это и трогать руками; чего бы не дал он, чтоб вернуть то время… Он пошел вдоль сарая, набрел на старую лестницу и оглянулся — не раздастся ли строгий голос бабушки; но бабушки давно не было, он прислонил лестницу и полез на сарайный чердак, где всегда так вольно мечталось — о небе, о подвигах, о геройстве…

На том чердаке чего только не было: старые газеты, журналы, книги и всякая иная бумага. Под самой кровлей, под стропилами, жужжали осы. Обобрав головой паутину и начихавшись, Женя устроился на стопке увесистых томов. От лежалой бумаги пахло тленом, в сознании Жени смутно всплыли какие-то неопределенные образы. Женя продолжал перебирать старый хлам, но послышался скрип лестницы, и в чердачном лазе внезапно появилась курчавая голова Костика. Костик щурил со света глаза.

— Здогов, Жека! Я пгиехал, и я на тебя зуб имею!

Опять этот гаер картавил. Женя досадливо мотнул головой, его тонкая петушиная шея напряженно вытянулась из просторного ворота. Костик подошел и, улыбаясь, спросил:

— Ты пгивез Муську?

Женя поднялся. Головами они оба доставали под самый конек.

— Ну, я…

— Дугак! Кто тебя пгосил?