Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не-е, право!..

Машина годилась разве что в утиль, и Кудин приказал столкнуть ее с проезжей части. Механик-водитель танка с готовностью выполнил приказание. Бесконечная транспортная лента опять замолола колесами и гусеницами. Кудин приметил на расщепленном стволе дощечку: «Берегите лес от пожара». Он глянул на раздавленный грузовик и молча полез на сиденье. Обогнать колонну по дороге было невозможно, «виллис» юркнул по просеке, вправо, потом влево и выскочил на вырубку. Посреди поляны стояли на позициях дальнобойные пушки, машина обогнула их и вновь выбралась на запруженную дорогу. Густой поток донес ее до шлагбаума.

Кудин едва успел выслушать доклад помощника коменданта переправы о количестве пропущенной через реку техники, когда к шлагбауму подкатил командарм, и они вместе зашагали к мосту.

Генерал Колосов держал руку на перевязи. После нападения карателей на его машину, когда были убиты водитель и адъютант, раненого командарма доставили в госпиталь. Во время перевязки выяснилось, что пуля прошила мякоть, и он в тот же час уехал, оставив армейского хирурга в недоумении и растерянности. Командарм не мог переложить на других руководство операцией, идея и замысел которой он формировал несколько месяцев.

— Не застопоритесь?

— Часа через четыре пройдут хвосты корпуса, — заверил Кудин.

Командующий погладил раненую руку.

Кудин показал на склейке участок излучины и нанесенный низководный мост, который еще строился. Командарм скосил глаз на карту, хотя знал на память и участок реки, и положение с мостом, и сроки готовности. Вообще к инженерным войскам, или к саперикам, он не имел претензий; кто-кто, а эти исполняли богом назначенное, и боженька не поскупился, отвалил на их долю… Зная это, Колосов не стал распекать за мелкие упущения, которых тоже было немало, и сел в свою машину. Из головы у него не шел допрос коменданта женского лагеря Зейсса, которого захватили разведчики. Оберштурмфюрер не орал «Хайль Гитлер», был сдержан и весьма неглуп. Было жарко, они сидели возле щели на КП, и Зейсс сказал:

— Для меня война кончилась… Ошибки фюрера открыли глаза многим. Скоро конец.

— Я уверен в этом, — ответил Колосов по-немецки.

— О!.. — удивился Зейсс. — Впрочем, Клаузевиц утверждал, что воина во всех направлениях уходит в неопределенность…

— Но он также говорил, что война есть часть политики. А политика Гитлера достаточно определенна.

— Да, да… Но Англия и, возможно, Штаты были бы рады, если бы Гитлер помог им влезть на Кавказ!

Этот неожиданный пассаж заинтересовал Колосова, который воевал на Кавказе, и вызвал у него живые воспоминания. Пленный оберштурмфюрер обронил фразу о недовольстве Гитлером в среде военной верхушки Германии, назвал фамилии нескольких высших офицеров, в их числе фон Шлегеля, и был отправлен в штаб фронта.

Кудин смотрел вслед уехавшему командарму и заставлял себя думать о паромах и мостах, о стремительном продвижении танкового корпуса, охватывающего Минск, о работе подрывников северней Минска, в тылу врага, подумал даже о Евгении, который пошел в тыл без особой охоты, но пошел — с благословения майора Зубова. Все это и многое другое пронеслось в голове полковника, но он опять почему-то вернулся к полученной от жены телеграмме; жена болела давно, правда, болезнь ее была не из тех, что вели к смерти, но принесла немало разлада в неровные и без того взаимоотношения супругов. За все годы совместной жизни Кудин не мог уяснить, какого рода хворь у его жены, он только знал, что она по два раза в год ездила на курорты и не работала, ссылаясь на ту же таинственную женскую болезнь. И вот телеграмма! Взаимоотношения их были не такого сорта, чтобы жена решилась вызывать его по пустякам, значит, что-то стряслось. Может, с дочкой что? Писала же благоверная о некоем старшем лейтенанте, добром молодце, зачастившем в гости… Что за чертовщина, откуда в Москве во время войны добрый молодец? Не в Генштабе же обретался старший лейтенант! Полковник чувствовал, что он несправедлив к неведомому офицеру, но продолжал нагромождать нелепые догадки. (Дочка — это боль его, все, что осталось в этой жизни, ради чего стоило думать о семье.) Жена с дочкой жили в квартире, которую Кудин получил еще до войны, когда преподавал в военной академии. Квартира помещалась в доме на Покровском бульваре, и Кудин мысленно перенесся туда, пытаясь представить, чем сейчас занимаются его женщины и как произойдет их встреча; шутка ли, через несколько летных часов он будет в Москве, за все годы войны впервые. Он даже представил, как поедет, по каким улицам и мимо каких зданий проследует с аэродрома до своего жилья, и приподнятое настроение вновь коснулось его, заглушая неприязнь к жене, которая, по его мнению, придумала какой-то новый, не первый уже фокус в их жизни…

От всего этого он немного нервничал и послал адъютанта под мост — поглядеть отметки на ряжах. Лейтенант доложил: осадки нет. Кудин сам спустился под мост, но глядел не столько на опоры-времянки, сколько по сторонам, особенно влево, где зеленел травянистый мысок. Именно там, у выступа, и купался он в сорок первом году: его загнал в реку «мессер», благо ровный, пологий берег не давал укрытия… То было в сорок первом, и не мог он тогда гадать, что произойдет в сорок четвертом…

— Во-оздух! — закричали, казалось, совсем некстати.

Кудин услышал рев сирены и в ту же секунду лай зениток. Он не сомневался, что немцы ссыплют бомбы в первую очередь на переправу, но попадание в мост — редкий случай, и он остался под пролетом.

Немецкие бомбовозы шли высоко. Они шли именно на эту цель, потому что никаких заходов не делали, сразу бросили первую серию. Бомбы, как барабанная россыпь, накрыли район моста. Кудин высунулся из-под пролета, ступил шаг по откосу и задрал голову. На мост выходил второй эшелон, самолеты плыли по тому же курсу и так же высоко, по ним опять строчили зенитки, обкидывая самолеты ватными пуховками, но строй не нарушался. Кудин всматривался в ведущего, ожидая увидеть, как повалятся из брюха черные сигары, но ничего не увидел, бомбы уже где-то ниже набрали скорость, и над переправой раздался нарастающий свист. Бомбовозы слегка изменили курс, их плоскости и кабины вспыхнули на солнце. Кудин зажмурил глаза, за весь день только теперь он обратил внимание на солнце. Он стоял в тени, но кругом разливался свет, солнце купалось в реке, заливало песок на берегу и зеленый выступ, подсвечивало далекие перелески, и на этом свету бомбежка казалась чем-то нереальным, так что хотелось выйти на открытое место, на простор.

— Товарищ полковник, в щель… — напомнил лейтенант.

Кудин молча запустил пальцы под ремень, расправил гимнастерку, на груди звякнули медали. От нарастающего свиста у него заложило уши, он подумал, что нужно форсировать свайный мост, а то чем черт не шутит, когда бог спит… Эта мысль оборвалась в грохоте взрывов, в лицо ему дунуло горячим ветром, он упал.

— Лейтенант… — позвал Кудин, не поднимаясь и не чувствуя боли. Адъютант лежал недалеко, он зашевелился и поднялся.

Кудин по-прежнему не ощущал боли, но с испугом подумал, что ранен. Боясь посмотреть на себя, он с закрытыми глазами выжался на руках и подтянул ноги, они покачались ему удивительно легкими. Не желая верить дурной догадке и чувствуя, что в ней правда, он машинально шевельнул ступнями; ему показалось, что он ощущает обе ноги. Кудин подумал о жене и дочери, но больше думал сейчас о жене, о том, что они так и не поняли друг друга и все пустяки, сущие мелочи… Недоумение и обида жгли его. Сам того не замечая, Кудин поднялся и стоял на одной ноге, другой ноги не было, из оторванной штанины торчало что-то красное, размочаленное.

По мосту открылось движение, в транспортерах смеялись солдаты. Ласковое солнце обливало Кудина. Позади него стоял трясущийся адъютант.

Как только главные силы дивизии форсировали реку, партизанская бригада, а с ней и отряд Бойко, выступила на перехват частей противника, медленно и вроде нехотя отходящих с соседних участков фронта. Снялись партизаны срочно, так что не успели, что называется, почеломкаться с солдатиками.

Бойко трудно дышал, устал; он словно бежал еще за Костиком, и в груди у него шевелилось что-то похожее на жалость к непутевому парню.

Рядом с Бойко топал фельдшер, тут же ковылял Хацкевич, ему царапнуло ногу, и фельдшер забинтовал ее.

— Отведи Хацкевича на двуколку, — сухо распорядился Бойко.

— Он ходячий, — пощадил фельдшер самолюбие взводного.

В лесу было душно. Несмотря на то что издали доносились разрывы и выстрелы, здесь стояла особая, лесная тишина, было как-то спокойно и безопасно. По крайней мере казалось, что безопасно, потому что лес многие месяцы служил партизанам верой и правдой, дружески укрывая от преследования, спасая раненых и хворых.