Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Держаться на поверхности…

Зырянский слегка обнял ее, но Аня увернулась, и он поправил галстук и басом пропел:

— «Годи, жинко, годи, будэ, перестань ужэ крычать…»

— «Ни, нэ буду я мовчать!» — в тон ему ответила Аня.

— Хм… прошу к столу, — сказал Зырянский и после стакана шнапса вдруг схватил Аню за руки; но она чувствовала, что опасность в другом, и настороженно ловила его взгляд. А Зырянский вдруг с сальной ухмылкой отпустил ее, чмокнув синими губами воздух возле ее руки.

— Что с вами? Я вас не понимаю. — Она подвинула к нему недопитый стакан. В груди у нее холодило, она решала: пьян переводчик или притворяется?

Зырянский отхлебнул, почмокал, поднеся к губам пальцы.

— Интеллигентный человек!.. — натянуто хохотнула Аня.

— О да, фройляйн! Я артист… Бывший артист, увы! Тэпэр я турок, нэ казак…

— Завтра меня опять приглашает Зейсс… — подчеркнула Аня, но Зырянский, не глядя, шарил рукой у выключателя.

Уже не первый день в бараках бурлило. Женщины знали, что лагерь не так далек от Витебска, что фронт тронулся, и Витебск все чаще упоминался в их разговорах. Темные слушки вперемешку с фактами взбудоражили всех, а среди администрации и большинства пожилых молчаливых охранников посеяли нервозность. Все чего-то ждали, и если тюремщики струхнули и затаились, то заключенные в открытую высказывали свое торжество: тайная надежда на освобождение долго оставалась единственным, что заставляло исхудавших и опухших, больных и слабых женщин подниматься каждое утро и начинать еще один мучительный день: брать лопаты, брести в болотную яму, по пояс плюхаться в жижу, резать и выкладывать на берег тяжелые, набухшие кирпичи торфа.

Как только выводили колонну за ворота, глаза женщин оживали, временный, на несколько часов, выход за проволоку приносил им облегчение.

В колонне были пожилые и совсем юные, но все ступали одинаково — походкой изнуренных непосильным трудом и голодом людей. Колонна казалась серой и безликой, на головах женщин виднелись выцветшие платки, береты, были и непокрытые, давно не стриженные, похожие на кудель лохмы.

— Командирша, просвети… — слышался шепот.

Сима оглядывалась — нет ли за спиной стукача — и тихонько нашептывала соседке свежие вести, от той передавалось дальше, дальше…

— Разговоры! Эй, там!

Окрик не возымел действия, и охранник, поворчав для виду, умолк. В воздухе носилось что-то новое, лагерные строгости на глазах рушились, хотя внешне все продолжалось по-старому: побудки, работа, отбой. В последние дня пошел слух об эвакуации лагеря.

Еще утром женщины смирно резали торф, вяло препирались с охранниками, а вечером заварилось… Толчком было появление в бараке распатланной и почти не владеющей собой этой, новенькой.

Аня не хотела поднимать шум, что было не в ее интересах, но и укрыться незаметно не могла: вслед за ней ворвался разъяренный Зырянский. Он разразился грязной бранью. Аня ревела уже открыто, навзрыд. Женщины видели сейчас причину всех своих бед в Зырянском. Заскочивший в барак переводчик был мигом окружен и понял, что подобру-поздорову ему не уйти… Он пытался что-то сказать, но наступившая тишина ужаснула его; женщины молчком теснили его в темный угол. Зырянский не мог выдавить слова, он подвигался боком, спотыкаясь о чьи-то ноги и боясь упасть; от страха он зашатался, присел, перед его глазами замельтешили сапоги, галоши, лапти, и ему представилось, что его уже топчут… Но его подняли и поволокли дальше. Зырянский отчетливо видел перекошенные злобой лица, тело его обмякло, разинутый рот застыл в безмолвном крике.

Никто не командовал женщинами. Ими руководило чувство ненависти к этому мерзавцу; и все накипевшее на душе — тяготы, и унижение, и подступающий фронт, и ожидание своих, — все слилось в едином порыве; женщины не думали об ответственности, не представляли, какие последствия ждали их, и оттесняли свою жертву в угол. Лишь Аня осталась в стороне, слезы душили ее, она не различала никого, одну Симу выделяла. Наконец Аня совладала с собой, сообразила, к чему приведет самосуд, но не могла пересилить отвращение к негодяю, стояла в оцепенении. Угрожающая сплоченность толпы сковала и ее, молчаливое наступление женщин показывало их непокорность, независимость в эти минуты, их силу, это была не только отрешенность — уже открытое сопротивление.

— Я артист, я артист… — стонал переводчик.

Аня глянула в глава Зырянскому, теперь ей показалось, что она уже встречала этого типа. Где? В канцелярии Эбенгардта? В киевском гестапо?..

— Сто-ойте! — закричала вдруг Аня. Она подскочила к Зырянскому, схватила за руку и выдернула из круга.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Белоруссию Владимир Богданович попал после завершения Сталинградской битвы — вместе с разведбатом, в котором служил, правда отлежав положенное время в госпитале. Тогда уже тянулись по снежным дорогам вереницы пленных.

С той поры как Владимир Богданович прошел ускоренное военное обучение и оказался в действующей армии, много воды утекло. Он был годами не стар — перед войной сорок стукнуло, — но седая прядь, появившаяся в молодости, расползлась теперь по всей шевелюре, так что подчиненные за глаза величали его дедом Володей; и он знал это, но всякий раз прикидывался, что кличку свою слыхом не слыхал, носил набекрень кубанку, не расставался с маскхалатом и неизменно таскал два пистолета — один за голенищем, другой на ремне.

После очередного задания к концу дня разведчики вернулись на КП, вблизи которого базировался армейский разведбат, и получили законный отдых. Но отдых оказался коротким, через час Владимира Богдановича вызвали в штаб. Получив новую карту, он засел изучать предстоящий маршрут. На этот раз рейд намечался глубокий, Владимир Богданович буквально печатал в памяти лист, но ничего характерного засечь не мог: лес да лес кругом… Ехать, а затем топать предстояло в ночь, и бойцы осаждали старшину — получали патроны, гранаты, консервы.

Изучив маршрут, Владимир Богданович зачерпнул крышкой котелка воды из бочки, стал бриться сохранившейся у него довоенной золлингеновской бритвой. Он снял с себя широкий командирский ремень, наступил коленом на пряжку, стал править лезвие. За этим житейским занятием ему всегда виделась довоенная жизнь. Владимир Богданович вздохнул и задумался о Груне. Он не знал, что она родила ему сына, представлял Груню все такой же, какой оставил в день ухода из Киева, и подумал, как же совместить Груню и пасынка Женьку, о судьбе которого он тоже не знал и жалел его до слез: Владимир Богданович повидал уже, что оно такое — война, понимал, что Женька хлебнет, а может, уже и хлебнул горя…

— Товарищ старшлейтенант, когда построение?

Владимир Богданович заклеил ранку, аккуратно вытер и сложил бритву, ответил на вопрос и вновь подумал о предстоящем задании. Оно возникло, собственно, после первого же допроса приведенных «языков». Один из захваченных немцев упрямо твердил о переброске каких-то частей южнее Витебска. Обстановка за левым, открытым флангом танковой армии была сложная, там образовался не занятый войсками промежуток. И вот туда-то, в этот разрыв, и целил взвод Владимира Богдановича, который сидел пока что возле кухонного навеса. Владимир Богданович невольно слушал негромкий треп бойцов.