Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Саперы вставляли в гнезда взрыватели. Тот же фланговый пулемет доставал по ним очередями. Евгений на бегу шарил глазами в том направлении, откуда стреляли, в в этот момент ему чудилось, что не только люди, но и танки ползут по-пластунски, обливаясь кровью и потом… Вся масса грохочущих машин беспрестанно подвигалась вперед, и чем дальше от прохода, тем медленней накатывалась железная зазубренная волна; но она все же двигалась, ее вершины уже захлестнули оборону немцев, расчленили траншею на части и обтекали зеленые лесные острова. Из березовых, светлых рощиц палили по танкам орудия, на перелески вновь зашли штурмовики. Откуда-то донеслись режущие звуки, в небо взвились факелами немецкие реактивные снаряды; они выплеснули фонтаны огня по атакующим тридцатьчетверкам. На левом фланге танки тоже охватили узел обороны противника, и только в центре они по-прежнему топтались на месте, ожидая прохода.

Пора было поднимать заряд, Евгений махнул рукой. Саперы отхлынули, лишь Наумов с Янкиным ринулись вперед, к немецкой траншее. Они одновременно спрыгнули в нее, и в то же время грохнул удлиненный заряд. Вместе с ним сдетонировали две мины, на грунте обозначилась опаленная взрывом полоса. Всюду пыхкали выстрелы, Евгению казалось, что на местности раскручивалось и набирало обороты громадное колесо, и этот невидимый маховик наконец сорвался, чтобы подмять под себя людей и технику, и было невозможно угадать, кто уцелеет под ним, а кому суждена гибель…

Саперы поставили указки. На проходе, вслед за танками, появилась пехота, бой покатился вглубь. Вызвав свой грузовик, но не дождавшись его, Евгений повел саперов в занятую траншею. На бруствере их встретили Янкин и Наумов, оба раскуривали подобранные трофейные сигареты, и грохот уходящего боя уже, казалось, не относился к ним.

— Закурите, — предложил Евгению Наумов, толстыми пальцами вышаривая в пачке сигарету.

Сигарета была вонючая, эрзац, но Евгений дымил и в ожидании машины нетерпеливо посматривал вперед. Противника сбили с рубежа; по проходу, втягиваясь в горловину, катила сплошным потоком боевая техника.

В этом потоке машин и людей Евгению привиделось знакомое девичье лицо, светлые волосы под пилоткой, он бросил сигарету, сорвался на перехват автомобиля, даже крикнул что-то, но в общем грохоте никто не услышал его. Евгений бежал за трехтонкой, через стекло было плохо видно; грузовик помалу удалялся, и на душе у Евгения опять стало тяжко, к сердцу будто подступило что-то желанное, но давно утерянное…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

За колючим забором били в рельс. Из грязных бараков валила толпа измученных женщин в брюках и юбках, в коротких и длинных пальто, в ватниках, халатах и старых, похожих на хламиды шинелях.

По углам забора поднимались вышки с прожекторами, В лагере будили в пять утра, прожектора еще не потухли, их лучи резали двор по периметру; один целил в самую гущу толпы, водил из стороны в сторону, подпаливая ярко-рыжие сосны и выхватывая из темноты заспанные, нездоровые лица. Женщины заслоняли глаза, отворачивались, отпускали грубоватые словечки. Разноликая масса привалила к умывальникам, раздалось чоканье медных сосков, заструилась вода; вблизи послышалось ворчание Ангелочка — аккуратненькой и жестокой надзирательницы:

— Schnell… Zähne putzen… Schönheiten…[4]

Через двор охранники повели кормить овчарок, звери скалились на освещенную толпу. Вместе со всеми к умывальнику брела и Аня. Через многие испытания прошла она, прежде чем судьба забросила ее в этот лагерь. Здесь с первых месяцев войны томились комсоставские жены. Большинство несчастных было взято в приграничных гарнизонах, после того как по тревоге ушли части прикрытия и началось долгое и горькое отступление.

За короткое время Аня успела завести в лагере знакомства. С утра она обычно искала встречи с Симой Бойко, энергичной смуглянкой, которая верховодила здесь, за что женщины звали ее командиршей. Сима была близорука и не заметила или притворилась, что не заметила, стоявшую рядом Анну, пока та не прикоснулась к ее плечу.

— Приветик! — фамильярно произнесла Аня. Вид ее не вызывал в лагере особых симпатий: все знали — под фуфайкой она носила хороший свитер и вдобавок мазала губы, но главное — через несколько дней после того, как ее привезли, за ней пожаловали от самого оберштурмфюрера Зейсса…

— Не к лицу этот тон… — оборвала ее Сима, не поворачивая головы. Как все лагерницы, она спала, работала и даже умывалась не раздеваясь. На ней был просторный комсоставский плащ с синими кавалерийскими петлицами — без кубиков, но с серебряными подковками. Плащ этот — все, что осталось ей в память о муже, Викторе Федотовиче Бойко, ушедшем в то грозовое утро со своей частью… Только плащ она и успела сорвать с вешалки при бегстве из пограничного молдавского городка. Дороги войны привели Симу в Белоруссию. Никакой родни у нее здесь, да и вообще, не было, лишь в Киеве жила-была подружка, тоже командирская спутница, и та уговорила податься к ее тетушке в Витебск. Тяжкая это была дорога. Под Витебском теплушку, в которой они тряслись, изрешетил немецкий самолет, подругу убило, Сима задержалась — хоронила ее, — и тут подкатил фронт. Сима влилась в поток беженцев, но ее схватили на дороге. Первое время она чувствовала себя в лагере потерянной. Надежной связи с внешним миром лагерницы еще не имели, а информация, которую получали они от надзирательниц, была далека от истины, это вызывало у части женщин настроение обреченности. Но уже через несколько дней возле Симы сгруппировались подруги по несчастью, они вместе старались рассеять тоску и гибельное чувство одиночества. Лагерная обстановка никак не содействовала дружбе женщин, всякие сборища были запрещены, тяжелая — от зари до зари — работа на торфяниках выматывала последние силенки, вечером хотелось одного: спать, спать, спать…

— Мне все к лицу… — Аня знала, что разговор слушают — возле умывальника женщины находили несколько свободных минут, когда можно было увидеть знакомых и перекинуться словом. Этим пользовались — передавали новости, меняли барахло, обсуждали поведение некоторых женщин и администрации. Многие знали, что Сима-командирша собирала крохи от пайков для ослабевших и делалось это под видом обмена на пуговицы и прочую дребедень.

Что-то в голосе новенькой заставило Симу повернуться, она увидела, как Аня показала из-под полы сверток.

— Что здесь?

— Хлеб. Нужна иголка…

— Иголок нет, вы же знаете — нельзя…

— И духи.

— Вы спятили!..

— Мне нужно, — домогалась Аня. Она подала пакет, и Сима взяла.

Даже перед ней Аня не могла раскрыться: сюда, в лагерь, привела ее нелегкая служба в разведке.

Вызов к начальнику лагеря не был неожиданным для Ани. Она не сомневалась: оберштурмфюрер пользовался информацией не только подчиненных, но и осведомителей из числа самих лагерниц, и не обойдет ее вниманием. Конечно, оберштурмфюрер Зейсс был стреляная птица, он вызывал ее к себе открыто — пусть соотечественницы видят… Он надеялся всерьез использовать ее в определенных целях, но грубый ход его не совсем устраивал Аню, он усложнял ее взаимоотношения с подругами. Впрочем, выбора у нее не оставалось, кое-что полезное из общения с Зейссом она извлекала — дорой он откровенничал, и она продолжала разыгрывать легкомысленную вертушку. Тем более что на нее посматривал и переводчик Зырянский. Из разговоров Аня усвоила, что переводчик — выпивоха и волокита, но надеялась на его старческую сентиментальность. Однако скоро она дозналась, что старый ловелас родом из Киева, по некоторым приметам заподозрила в нем не только переводчика, и это насторожило ее. Создалось впечатление, что Зырянский, как и Зейсс, имел на нее виды отнюдь не амурного свойства; на последнем рандеву он будто невзначай упомянул даже какие-то свои служебные прегрешения в прошлом, дал понять, что лагерь для него — пересадочная станция, и выразил неудовольствие строгостью начальства… Ане почудилась фальшь в его жалобах, что-то подсказывало ей, что переводчик догадывался или знал об истинных намерениях оберштурмфюрера и потому так безбоязненно флиртовал с ней.

— У вас даже трюмо? — удивилась Аня. Казенный стол у стены и грязный котелок на подоконнике, корзинка с мусором, окурки по углам, неприбранная постель и ободранное зеркало — все говорило о том, что даже в обществе тюремщиков переводчик жил отщепенцем.

— Да, уют… — хмуро ответил Зырянский. — Нужно жить, нужно плавать…

— Как это?

— Женщина должна уметь… должна знать…

В зеркале Аня видела затаенный внимательный взгляд переводчика; она представила, в каком направлении может все разыграться, привстала и неспешно поправила чулок — и тут же пожалела: переиграла…

— Что же должна уметь женщина? — спросила она.

[4] Быстро… зубы чистить… красавицы…