Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лес был похож на огромный муравейник. Вплотную к боевым порядкам примкнуло скопище живых людей. Впереди толпились сивобородые деды, в руках у многих были только лопаты и дубины. За стариками жались матери с детьми, они кутали платками младенцев; малыши не спали, тревожное состояние передалось им, но ни один из них не пискнул. Задние ряды подпирали, вся толпа медленно, шаг за шагом сдвигалась вперед.

— Тихо… — больше для себя сказал Бойко, его все равно никто не слышал.

Небо окончательно заволокло, в лесу стало черно. По кронам зашуршал дождь. В этом шорохе скрадывался шум множества шагов.

Но вот поднялись роты. Расчет был на внезапность. Боевые подразделения миновали свои передовые посты, влились в расчищенные от мин проходы и развернулись. Ни единого звука, кроме шороха дождя, не было в лесу. Плотные цепи партизан накатывались на позиции карателей. Бойко опасался, как бы не потерять ночью ориентировку; по замыслу необходимо было слегка доворачивать вправо, прижиматься к болотам — именно с того направления ожидался Хацкевич. В этом случае топи прикроют правый фланг, а развернутые влево роты будут удерживать образовавшийся коридор до пропуска всего табора.

— Товарищ комиссар!.. Ракета!

Но Бойко и сам уже заметил над вершинами далекое мерцание. Это был даже не свет, а едва отличимый проблеск, слабая вспышка, будто в глаза дунуло теплым посветлевшим воздухом. Однако эта подсветка не могла быть не чем иным, как ракетой, и ее уже восприняли все, потому что ее ждали, — ждали бойцы, старики, женщины, дети, и все понимали: сейчас начнется главное…

В цепи прозвучал выстрел.

— Пошли! — теперь уже громко и настойчиво потребовал Бойко.

Почти одновременно с командой залопотал вдалеке автомат, потом другой, донесся глухой взрыв гранаты… Взрывы и очереди переплелись в общий, многоголосый шум ночного боя: это приближался Хацкевич.

Бойко перестал различать отдельные выстрелы: он только силился не потерять общий пульс боя, чувствовать, куда клонится чаша весов, где нужно поддержать кого-то, а где все вершится без задержки.

Первая рота, смяв охранные подразделения гренадеров, прорвалась и загибала влево. Перед глазами Бойко вспыхивали и разбегались радужными кругами белые пятна, он знал, что это ночные выстрелы, но не слышал их и все ускорял шаг: он выводил в коридор беженцев — это казалось ему теперь главным. Он знал — кого-то зацепит пуля, одних подберут, а других оставят в лесу, и на пути уходящих людей останется кровавый след; он знал — потери будут велики, но он шел и шел впереди всей этой движущейся массы, иного выхода не было, и где-то пробивался навстречу к ним Хацкевич…

Генерал фон Шлегель был крайне возмущен. Как, до сих пор не раздавлен бандитский лесной отряд? Они ускользнули? Через болотные топи? Генерал отошел от бильярдного стола, поставил кий. Он ощутил на себе вежливо-сдержанный взгляд начальника штаба и распрямил спину, отчего его сухопарая фигура показалась еще более тощей. Генерал молчал, ему не хотелось говорить об этих партизанах, он видел неизбежные трудности, но после недавней поездки к Гитлеру все казалось ему особенно мрачным. Это произошло вскоре после повышения и перевода фон Шлегеля в группу армий «Центр», в Белоруссию, с Северного Кавказа, где он командовал специальным корпусом. Он ездил к фюреру с хитроумно обоснованным прожектом, но, когда доложил в ставке план возведения вокруг своих гарнизонов железобетонных крепостей — для защиты от партизанских набегов, — Гитлер цинично спросил:

— Вы не из тех генералов, что постоянно оглядываются назад?

Жалкий ефрейтор! Как мог он спросить это у Карла фон Шлегеля, одного из первых генералов вермахта! Впрочем, что следовало ждать от этого типа с потливыми руками, которому подают лед для охлаждения ладоней. Он шевельнул испачканными в мелу пальцами и лишь после этого заметил, что пальцы у него сейчас тоже влажноваты, да вдобавок еще дрожат, мелко и отвратительно дрожат…

Генерал вздохнул: что греха таить, исторические обстоятельства нередко приводили к власти далеко не лучших представителей человечества, а то и просто неполноценных особей…

Фон Шлегель не смог отстоять перед Гитлером свой план. Он возвратился в армию, придавленный немилостью фюрера. И он, и его штабники разделяли оценку сложившейся на Восточном фронте обстановки и прогнозы вышестоящих инстанций на ближайшую кампанию. По правде говоря, лично фон Шлегель имел кой-какие опасения: ему не нравились, например, отдельные симптомы в поведении русских, но он подавлял голос сомнения; его по-военному дисциплинированный ум заставил принять установившуюся в верхах версию — тем более что ее придерживался сам фюрер, — и утвердиться в мысли, что летнее наступление русских — а оно будет, его все ждали — произойдет значительно южнее, не захватит группу армий «Центр». Как говорят у русских, пронесет. Да и в конце концов — он солдат…

Днем генерал еще раз затребовал доклад о положении на подвластной ему территории. Доклад этот был составлен не без участия представителей местных властей, кажется «Центральной Рады Белоруссии» — по крайней мере так излагал переводчик, — и в копии был отправлен в ставку фюрера еще до поездки Шлегеля в Берлин. Листая сейчас доклад, он вновь остро пережил безрезультатность своей поездки и унижение. Да, да, именно ради борьбы с бандитами вынужден был старый солдат измышлять фантастические прожекты и расходовать энергию, достойную лучшего применения. Конечно, он старался смотреть на доклад уравновешенно, он не мог позволить себе легкомысленные эмоции. Но многое в докладе должно вызывать невеселые мысли, и в ставке обязаны были вчитаться в эти сообщения. За три года на территории Белоруссии разрушено большинство промышленных предприятий и все электростанции, не осталось школ и театров, зато действуют почти двести крупных партизанских отрядов! Они контролируют больше половины занятой вермахтом территории и представляют там Советскую власть; у них бессчетное число комитетов партий и молодежных организаций; у них там аэродромы и живая поддержка из Москвы; они засыпали листовками даже самые глухие и отдаленные селения. После этого стоит ли удивляться, что военное формирование «Белорусская краевая оборона» существует только на бумаге!.. Конечно, он солдат, но оглянуться никогда не мешает. Не мешает, особенно если за спиной расположен партизанский отряд во главе с этим одноруким комиссаром! Удивительно, откуда возник комиссар? Ведь русские ликвидировали институт комиссаров еще в сорок втором году. А что же однорукий? Чего он хотел, отсиживаясь в своем непролазном болоте? Во всяком случае, этот красный комиссар изрядно напачкал генералу от инфантерии… Пора с ним кончать, пора решительно кончать с лесными бродягами!

Размышляя о неуловимом коммунистическом фанатике, генерал невольно отдалился в те свежие еще времена, когда он наблюдал в родной Германии волнения, связанные с действиями национал-социалистов, которых многие принимали тогда за подлинных революционеров. Факельные шествия, всеобщий подъем, парады — все это взвинчивало националистические страсти, вызывало массовый психоз, потом «Хайль!» и костры из книг…

ГЛАВА ВТОРАЯ

С рассветом на излучине реки пшикнула брошенная из немецкого окопа ракета. К берегу полз раненый сапер — он тащил скобы к мосту; он медленно подтягивал перебитую ногу, выгребая для упора ямки в песке, ставил в них локти и подавался на четверть. Он не стонал, а только беззвучно, сам себя не слыша, всхлипывал от обиды: ногу перешибло осколком одного-единственного за всю ночь снаряда, упавшего близ берега.

Скобы мешали раненому, он перекладывал их из руки в руку и полз, полз… Это был ротный парикмахер Сашка, по прозвищу Пат. Несуразно длинный и худой, с сонным лицом, он был медлителен, но безотказен в деле, давно научился минировать, разминировать, строить дзоты, дороги и мосты… Сашка полз, и в голове у него сидело занозой: начнется артподготовка, к мосту выдвинутся танки, а бревенчатый настил не связан… Перед этим Сашка шел, как ходят ночью, в рост; он держался грунтовки, которой больше года никто не ездил. Дорога вела, очевидно, к броду, а может, до войны и мостик здесь ладили — после паводков, — потому что на обочинах заметны были заплывшие от времени канавы. Вдоль канав ершился сбритый осколками, усохший ивняк, а на самом полотне зацветали гильзы, торчали из песка дырявая каска, размочаленное ложе винтовки и неразорвавшаяся, бесхвостая мина. На этой самой дороге, когда оставалось до реки метров сто и пора было принять левее, напрямик к мосту, упал снаряд… Боли Сашка не ощутил и в горячке поволокся дальше, свернул на луг, который был уже не луг, а перепаханное взрывами поле боя; выстрелов больше не последовало, Сашка не прятался, не заползал в воронки, но и так было тяжко; куда ни ткнись — вздыбленная земля, выбросы грунта, навалы камней и мелкой россыпи под густым слоем ржавых осколков; эти осколки рвали одежду и впивались в кожу, но он не обращал на мелочи внимания, помнил: его ждут, и этот луг — единственный путь к реке. Сашка знал, сколько прошло тут неудачных боев, догадывался, сколько полегло солдат в этих местах, и ему померещилось, будто в каске, на дороге, белел череп… Сашка вздрогнул, поднял голову, стал напряженно вглядываться в приречный, чуть возвышенный травянистый вал. Возле самой реки он ощутил нестерпимую боль и подумал, что ему не доползти…

Последние метры он добирал уже минут тридцать, а река словно удалялась. Ногу жгло, и Сашка с трудом подавлял крик; он захлебывался, утыкаясь ртом в песок, потом в траву — возле вала уже зеленела трава… Вал обрывался к воде, внизу — Сашка знал — его ждали товарищи. Минуты две он лежал без движения, как мертвый, затем перевалился на бок, уложил перебитую ногу на здоровую, пополз. Когда до обрыва остался метр, он протянул руку и выпустил скобы. Железо звякнуло, под обрывом раздался недовольный басок сержанта Наумова:

— За смертью тебя посылать, курицын сын!

Небольшая река Лучеса укрывалась в нейтральной полосе, но в светлое время все подходы к ней простреливали немцы, и нужно было спешить, утром — наступление; об этом знали уже все: разведчики и связисты, пехота и артиллерия, танкисты и саперы… В эту последнюю перед прорывом ночь саперы собирали на Лучесе тяжелые мосты — под гусеницы, — и на левофланговом переходе, где самолично находился новенький комроты, не хватило скоб.

Новенький командир саперной роты — это был Крутов — подхватил Сашку под руки, но ротного тут же позвали к мосту. Задержку в работе он относил на свой счет и едва дождался поковок. Ведь знал же — бери скобы с запасом, но промахнулся… Роту он принял перед самым наступлением, многих разбросанных по мелким работам солдат в глаза еще не видел, хотя рота была та же, которой он командовал до ранения. Накануне отъезда из госпиталя Евгению вручили выписку из приказа и письменное поздравление с новым званием: теперь он ходил в чине капитана. Нелегко дались ему первые годы войны — и выход из окружения на Украине, и бои на Кавказе, и госпиталь… И вот опять фронт.

Низководный мостишко полоскал в реке брюхо, проезжая часть держалась почти на плаву, и нужно было немедля закрепить на рамах хотя бы крайние прогоны. Когда подали скобы, кто-то из саперов обмотал обух топора портянкой, приложил к скобе чурбак и стал бить. Глухие, невнятные удары понеслись над водой.

— Услышит фриц?.. — забеспокоился Крутов.

— Не… — заверил Наумов. Он накануне вернулся с разминирования, Евгений исподволь разглядывал его и радовался: Наумов был все такой же ладный и надежный.

Много воды утекло после того, как швырнуло Евгения на госпитальную койку. Были бои и переформировки, и старых саперов поубавилось — кто погиб, кого перевели в другие части, — но костяк в армейском инжбате остался. Так и вышло, что Евгений нашел в роте уже двух «старичков» — Сашку-Пата и Наумова, — хотя еще не всех саперов видел. Он глядел в темную реку, отмечая, как бегут от рамных стоек круги. После каждого удара — круг… Это был пульс, каждый удар топора глухо отдавал в голову, все тело напрягалось в струну, ждало выстрела… Словно для защиты от пули, он присел, макнул руку в воду. С ладони закапало в воду: цок… цок… цок… Саперы перешли ко второй раме, там было по грудь, они ворошились в воде и тихо договаривались: «Выше, выше… левее…» И опять над рекой колыхнулось: гах, гах!.. Было просто странно, почему до сих пор по ним не стреляли. Евгений несколько успокоился, ощутил, как спало с него напряжение, тело будто размякло, и только руки не отпускало, они тряслись мелкой, отвратительной дрожью. «Отвык…» — сердился Евгений. Чтобы не выдать себя, он пошел назад, к обрыву, в котором солдаты прокапывали съезд к реке.

Сашка-Пат оказался ранен, это была плата за просчет Евгения, он нахмурился. А тем временем Наумов и двое солдат распороли на ноге у раненого голенище и штанину и бинтовали к ноге самодельную шину; это напомнило Евгению, как резал он в сорок первом году руку раненому комиссару Бойко… Евгений склонился над Сашкой, но тот лежал с закрытыми глазами, стонал; приволокли носилки, Сашку отправили, так что Евгений не успел словом перекинуться с земляком.