С а в и н а. Поклонитесь от меня этой женщине.
Тургенев срывает розу и передает Савиной. Слышна музыка — старинный вальс Ланнера.
Боже!.. Как хороша эта роза! (После паузы.) «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною… Но первый стих остался у меня в памяти: «Как хороши, как свежи были розы…» Теперь зима: мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы…» Я никогда вас не забуду.
Савина обнимает и целует Тургенева. Быстро уходит.
Т у р г е н е в (оставшись один). «Как хороши, как свежи были розы… Свеча меркнет и гаснет… Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Свернувшись в калачик, жмется и вздрагивает у ног моих старый пес, мой единственный товарищ… Мне холодно… Я зябну… и все они умерли… умерли… Как хороши, как свежи были розы…»
На сцене С а в и н а и Т у р г е н е в.
С а в и н а. На другой день я уехала в Москву… Иван Сергеевич часто писал мне. (Перелистывает письма.) «Ваше пребывание в Спасском оставило неизгладимые следы… Я еще короче узнал Вас… Комната, в которой Вы жили, так навсегда и останется «савинской»… Сообщенная Вами новость меня очень заинтересовала, так как дело идет о Вашем будущем».
Т у р г е н е в. Поглядел бы я на вас в ту минуту, когда провозглашали многолетие невесте! Ваше лицо всегда приятно видеть; оно должно было бы быть особенно интересным — именно тогда… Когда мы увидимся, если увидимся, вы мне все это расскажете с той тонкой и художественной правдивостью, которая вам свойственна, и с той милой доверчивостью, которую я заслуживаю — не как учитель — с маленьким или большим «у», — а как лучший ваш друг.
С а в и н а. Мой верный друг…
Т у р г е н е в. То, что свершилось накануне вашего отъезда, — помните, тогда в саду, мне трудно забыть… Когда и где я с вами увижусь? И чем вы будете тогда? Госпожой Всеволожской?
С а в и н а. Не знаю… Ничего не знаю…
Т у р г е н е в. Надеюсь, что вы не оставите меня без вестей о себе… Странное дело! В прошлом году, когда… Ну, вы знаете, что со мной происходило, я ни минуты не думал о вашем браке — мне это было чуждо; а теперь я часто ставлю себе этот вопрос, вероятно, потому, что я крепче и больше привязался к вам.
С а в и н а (читает письмо). «Нет сомнения в том, что Вас побуждает к этому поступку своего рода достоинство — положение Ваше станет более правильным — или нормальным, — но в то же время более зависимым, и в конце концов Вы соедините Вашу судьбу с судьбою человека, с которым у Вас, сколько я могу судить, мало общего. (Задумалась. После паузы.) Надеюсь, что Вы безусловно выгородите себе свободу сценической деятельности… Это для Вас то же самое, что воздух для легких, — и Вы не дадите задушить себя… Оно было бы еще понятно, если бы существовала сильная страсть… Но ведь этого, кажется, нету?» Вы ошибаетесь, милый Иван Сергеевич! Люблю его… люблю… И нет жертвы, перед которой бы я остановилась. Что мне делать? Бежать? Чтобы никто не знал. Куда-нибудь далеко, за границу?!
Т у р г е н е в. Вы мечтаете, как бы хорошо было убежать потихоньку за границу, а я мечтаю, как было бы хорошо проездить с вами вдвоем хотя с месяц, да так, чтобы никто не знал, кто мы и где мы… Представьте-ка следующую картину: Венеция в октябре — лучший месяц в Италии — или Рим… ходят по улицам или катаются в гондоле два чужестранца: один высокий, неуклюжий, беловолосый и длинноногий, но очень довольный; другая — стройненькая барыня с удивительными черными глазами… Положим, что и она довольна. Ходят они по галереям, обедают вместе, вечером вдвоем в театре, а там… Там мое воображенье почтительно останавливается… Но эти мечты так и останутся мечтами.
С а в и н а. Вы работаете или только собираетесь? В газетах сообщали, что вы начали писать новую комедию?
Т у р г е н е в. Заврались. Я начал понемногу работать. Только не комедию. Увы! Я на это не мастер, а то какую бы роль для вас придумал!
С а в и н а. Жаль, очень жаль. Хотя я имею на сцене успех, но он меня не радует. Газеты, правда в шутку, сообщают, что светские молодые люди шьют новые фраки три раза в год: к рождеству, к пасхе и к бенефису Савиной. А наши дамы… — о эти дамы!.. — приезжают в театр специально, чтобы копировать мои туалеты. Ролей настоящих нет. Все твердят: классические пьесы публика терпеть не может. Кому, мол, это нужно? «Овечий источник» называют допотопной пьесой. Что же остается? Да, сцена — моя жизнь или, вернее, отрава… Я отравлена сценой. Если бы мне не пришлось «умирать» на сцене хотя бы раз в месяц, я умерла бы в самом деле. Поэтому я не могу играть искусственно… Нет, уйду я со сцены, совсем уйду!
Т у р г е н е в. Вы скучаете и хандрите — это еще не слишком большая беда. «Скука — отдохновение души», как сказано у Пушкина, и хандрят только молодые сердца, у которых еще много впереди, — это птица, которая пока еще не может полететь, куда бы ей хотелось; но крылья у нее есть — да такие славные! И она полетит!..
С а в и н а. Я была в самом грустном настроении, и ваше письмо почти уничтожило мою грусть… Что мне делать? Может быть, в Италию поехать, отдохнуть немного?!
Т у р г е н е в. Намерение ваше ехать в Италию одобряю вполне. Я прожил во Флоренции много-много лет тому назад десять прелестных дней; она оставила во мне самое поэтическое, самое пленительное воспоминание… я был там один… Что бы это было, если бы у меня была спутница, симпатичная, хорошая, красивая — это уж непременно!.. Тогда мне еще сорока лет не было. Года почтенные… Но я был еще очень молод, не то что теперь. Однако ни локтя не укусишь, ни прошедшего не вернешь… Если вы попадете во Флоренцию, поклонитесь ей от меня. Я проносил мимо ее чудес влюбленное… но беспредметно влюбленное сердце. Или нет: я в нее был влюблен. Ох уже эти мне каменные красавицы! Вы — красавица, и не каменная, только согреваетесь вы не моими лучами.
С а в и н а. Тогда, в январе восемьдесят второго года, у меня показались признаки какой-то странной болезни — были обмороки… И наконец доктора объявили, что у меня астма. В феврале отправили меня в Мерон, там у меня показалась кровь горлом. Через две недели я переехала в Верону, где дом и могила Джульетты. Наконец я попала в Париж… Иван Сергеевич показал меня знаменитому доктору Шарко. Тот… велел ехать в Сицилию. Это было в самом конце марта. Я, как сейчас, вижу маститую фигуру Ивана Сергеевича. Он пришел ко мне тридцатого марта, в день моего рождения, с двумя вазонами чудных азалий в каждой руке. Пожелал мне «цвести как они»… (После паузы.) Это было прощание с Тургеневым, больше я его не видела. Но письма… письма продолжались… (Пауза. Читает.) «Чуть не через целое полушарие перекидываемся мы нашими письмами, милая Мария Гавриловна! Очень рад слышать, что мои доставляют Вам некоторое удовольствие; Ваши утешают меня в моем невеселом положении. Болезнь моя хоть легкая, но… неизлечимая… Хоть бы годик подождала эта болезнь — я бы успел съездить в Спасское… Сколько у меня было планов — и литературных, и деловых, и всяких. Теперь все это упало в воду»… Он мечтал много еще написать!..
Теперь мы видим Т у р г е н е в а в его парижском кабинете. Он сидит в кресле, с рукописью.
Т у р г е н е в. Бодрость духа во мне исчезла, в будущее стараюсь не заглядывать и уже не позволяю себе мечтать о свидании с вами.
С а в и н а. А ваши письма?! Переслать их вам?
Т у р г е н е в. Вы можете делать с ними, что вам угодно… То же самое, что вы могли бы сделать со мной самим, если бы… если бы… Предоставляю вам докончить эту фразу…
С а в и н а. Не понимаю…
Т у р г е н е в. Столкнись наши жизни раньше… Но к чему все это? Я как мой немец Лемм в «Дворянском гнезде» — в гроб гляжу, не в розовую будущность… Невеселые вещи говорю я вам, простите меня, но с вами невозможно притворяться… Я вас очень, очень люблю…
С а в и н а. Мы были в самой тесной дружбе, я посылала новые пьесы, которые мне приходилось играть, к нему в Париж и получала от него советы. (Тургеневу.) В театре хотят поставить «Снегурочку» Островского с музыкой Чайковского, но я думаю, этот поэтический образ ко мне не подходит.
Т у р г е н е в. Я уверен, что вы будете в нем прелестны. Я бы охотно посмотрел на вас в виде ледяной статуйки. А взрыв страсти вам удастся — это уж наверное. Но вот трагедия в стихах… Вы стихи не так хорошо читаете. Вы их словно боитесь и произносите их не с той естественностью, которая вам присуща… Видите, даже к вам я могу относиться критически…
С а в и н а (перебирает письма). «Буживаль. 8 августа 1882 года. Прежде всего позвольте поздравить Вас не столько с браком, сколько с выходом из ложного положения, которое Вас тяготило. Искренне желаю (и надеюсь, что мое желание исполнится), чтобы Вы не раскаивались в своем решении». (После паузы.) Вы приедете в Петербург?