Свобода уйти, свобода остаться: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сеппин засопел, смешно хмуря пушистые светлые брови. Не знаю, из какой провинции Западного Шема он был родом, но цветом волос мог бы поспорить с яркостью недавней побелки цокольных этажей. Может, выгорел на солнце, может, все его предки отличались подобной «белизной». В любом случае, выглядел великан трогательно и безобидно, но в тот знаменательный вечер, когда я пришёл, чтобы в очередной раз проверить, насколько близко столяр подошёл к своему пределу, моим глазам предстало совсем иное зрелище.

Грубоватые черты широкого лица своим видом вызывали только одно определение: задеревеневшие. А вот глаза, в обычное время светло-голубые, казались чёрными из-за расширенных до опасных размеров зрачков, мечущихся из одной стороны в другую, причём не всегда слаженно. Собственно, это и есть один из признаков «водяного безумия»: потеря контроля над глазами. Причём заболевший зрения не теряет, но оно становится весьма своеобразным — фокусируется только на предмете, представляющемся воспалённому сознанию угрозой. Разумеется, переступив порог комнаты, таковым предметом стал я.

Не смогу сказать точно, сколько минут или часов потребовалось, чтобы уговорить Сеппина оставить в покое стамеску, сжатую до белизны напряжёнными пальцами. Помню, я только на неё и смотрел, а сам всё думал: пора вынимать шпагу из ножен или можно ещё несколько вдохов избегать кровопролития? Силы были неравны с самого начала, но вовсе не в том смысле, каковой может привидеться вам.

Да, за моей спиной стояли трое телохранителей. Да, они готовы были закрыть меня от опасности, но только закрыть. И решение, и удар — всё лежало на моей совести. Стража защищает меня от покушений и прочих случаев, способных нанести увечья, но не имеет права вмешиваться в мою работу. Под страхом наказания, и очень сурового. Дело в том, что сейчас любой человек, чьё «безумие» установлено, без долгих проволочек переводится в разряд тех граждан Антреи, которые подпадают под королевскую опеку, а значит, любое нанесение им вреда рассматривается как преступление против престола. И мои телохранители исключения не составляют: стоит им хотя бы кончиком клинка зацепить… Да о чём я говорю?! Даже ударить кулаком — тюремного заключения не избежать. Дурацкие правила? Не спорю. Но правила прежде всего ДОЛЖНЫ БЫТЬ, иначе моя служба превращалась бы в настоящий произвол.

Так что дурки неприкосновенны. Для всех, кроме меня. И в принципе это справедливо: кто ж виноват, что один человек живёт и здравствует, а другой от глотка воды теряет голову? Никто. И поэтому я отправляюсь в бой один. Всегда один.

Сеппин мог меня смять без особого труда. Правда, стамеска перед этим завязла бы в теле Баллига, моем «панцире», а поскольку на кулачках шансов выиграть не было, в тот приснопамятный вечер деревянщик легко мог найти упокоение от поцелуя моей шпаги. Но не нашёл. Потому что я, если честно признаться, немного струсил.

Не люблю драться насмерть. Пьяные потасовки не в счёт: это всего лишь отдохновение души и тела. А вот когда в ход идёт острая сталь… Не люблю. Умею, не испытываю особых сердечных мук и других неприятных ощущений при виде пролившейся крови, но ненавижу. Ещё в детстве отец рассказывал, что убивать себе подобных следует только в том случае, если иного выхода нет. Например, когда тебе самому грозит смертельная опасность — тогда просто не стоит раздумывать. Но если ситуация «заморожена», нужно приложить все силы, чтобы заставить её таять в нужном направлении.

Я читал все оттенки чувств, наполняющих деревянщика в те минуты. Ощущал его боль и отчаяние, как свои собственные. Терялся вместе с ним в круговерти образов, поменявшихся местами и исказивших настоящее до неузнаваемости. Но, как в большинстве болезней можно найти путь к исцелению, «водяное безумие» тоже поддаётся управлению. Если отыщешь ту ниточку, на которой сознание удерживается от прыжка в бездну.

У Сеппина была такая ниточка: сомнение, а успел ли он сделать всё, что должен был. То есть успел ли он обезопасить от нищеты и себя самого, и свою семью. Как только я прочитал это сомнение, можно было выдохнуть и отпустить свой собственный страх — страх взять на себя гибель безвинного человека. А потом началось долгое и мучительное возвращение деревянщика домой из леса безумия.

Слово за словом, фраза за фразой я продирался через нагромождение заблуждений, в обычное время прятавшихся где-то на дне сознания мужчины, оставшегося наполовину ребёнком и, наверное, потому способного создавать из дерева вещи сродни сказочным чудесам. Чего там только не было… И каждую тень должно было заметить, отловить, прочитать и правильно осознать, чтобы следующей увещевающей фразой не испортить положение, а улучшить. Тяжёлая работа. Подозреваю, что некоторые из моих предшественников в подобных случаях не тратились, сразу обнажая оружие. Почему я не последовал их примеру? Не знаю. Наверное, из скупости. Ну да, мне так мало попадается поводов для применения вдолблённых в голову знаний, что я радостно хватаюсь за каждый из них. Потом жалею, конечно. Но недолго. Вот и с Сеппином жалел — ровно до той самой минуты, когда посветлевшие глаза ослепили меня своим покоем…

— Ну дык… Вон сколько урону. А вы на нас думаете, верно?

Я вздохнул и почесал за ухом.

— А что, и в самом деле вы подожгли?

— Да нечто мы совсем дурные, dan Смотритель, чтобы собственный дом рушить! — оскорбился деревянщик.

Вообще-то дурные. Дурки, как их и именуют в Антрее. А меня, соответственно, называют придурком. Но я не обижаюсь, поскольку действительно состою «при дурках».

— Не оправдывайся, я знаю, что вы не виноваты.

Сеппин облегчённо выдохнул. Знаю почему: проступки подлежали наказанию, и это правило я никогда не преступал. Было дело по первости, когда прощал всё что ни надо, но… Столкнувшись с тем, что мои серьёзные и справедливые требования не принимаются к исполнению, слегка озверел и ужесточил дисциплину. Самому было тошно от собственной «жёсткости», но пользу сии страдания принесли: теперь любое моё слово, сказанное холодным тоном, почитается приказом.

— А для тебя лично работёнка образовалась.

Деревянщик обрадованно навострил слух.

— Снимешь всю эту погорелость и сделаешь новую облицовку. Согласен?

Можно было не спрашивать. Что ещё доставит истинное удовольствие мастеру, как не любимая работа?

— Как не сделать, сделаем! Только я бы сам доски пилил, если dan Смотритель не против: тут же надо узор будет точно подбирать, чтобы каждый завиток на своём месте был, а не вразнобой.

— Да, да… Пили сам, конечно. Я договорюсь, чтобы нужную древесину доставили. Только ты сначала сам определись, что тебе потребуется.

— Да не так уж много, dan Смотритель! Только молодняк не подойдёт, нужно будет стволы старше пятидесяти лет подобрать, да не полевые, а из той части леса, где… — увлечённо начал Сеппин, но я устало махнул рукой:

— Позже, хорошо? Запиши, если сможешь. А для начала убери всю гадость, у меня голова от этого запаха болит.

— Как пожелаете, dan Смотритель!

Деревянщик бодро потопал за надлежащими инструментами, а я вернулся в кабинет, где застал… Своего подчинённого, бегающего от работы при каждом удобном случае.

Олден, запыхавшийся и раскрасневшийся, попытался сделать вид, что сидит в кресле уже битый час, дожидаясь меня. Понимал, конечно, что все попытки будут напрасными, но надежды окончательно не терял. Правильный подход, кстати: делать вид, что всё прекрасно, когда, напротив, всё ужасно. Сам иногда им пользуюсь.

Я медленно и величаво (не знаю, как выглядит со стороны, и знать не хочу: мне всегда было довольно внутреннего ощущения) проследовал к своему месту, устроил пятую точку поудобнее, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, придавая устремлённому в пространство взгляду выражение скорбной снисходительности.

Веснушки на перебитом носу Олли немного подумали и спрятались в меленьких складочках, когда маг наивно сообщил: