Приходится признаться:
— Три дня.
— Вот именно! — торжествующе кивает ма. — Текущий день, как я понимаю, первый?
— Не исключено.
— Значит, тебе нужно поторопиться. А поскольку сам ты ни за что не станешь этого делать…
— Ты будешь торопиться за меня. Согласен.
Вздыхаю и отправляюсь на второй этаж, по пути выпуская Микиса из порядком надоевшей тому за время дороги корзины.
Окна моей комнаты тоже распахнуты настежь, а на застеленной кровати разложена сменная одежда, простенькая, зато чистая и вкусно пахнущая сушёными травами. Эй, не припомню у себя такой рубашки! Откуда взялась? Воротник чуть крупнее, чем теперь принято, а ткань слегка потёртая. Неужели папина?
Еле уловимый аромат давно не ношенной старой вещи — как ни проветривай, всё равно останется. Соль и мёд. Причалы Антреи и заливные луга Лунной Излучины. Наверное, он надевал её примерно в том же возрасте, что я сейчас. Ну-ка, примерим!
По плечам — в самый раз. А вот в талии отец был куда изящнее меня. Что и говорить, мне до него далеко… Особенно в обходительности с дамами. Сумел же он как-то завоевать мамино сердце? Когда-нибудь решусь и расспрошу. Обязательно! Вот только смелости наберусь…
Скидываю одежду и наскоро обтираюсь тряпицей, смоченной в полном тёплой воды тазике.
— Ты долго ещё? Остынет! — кричит снизу ма.
— Уже бегу!
Одеваюсь, уже не задаваясь вопросом, кому могла или не могла принадлежать та или иная деталь моего наряда, и спускаюсь в кухню, где на столе уже дымится в глубокой миске гнусного вида и запаха варево.
Принюхиваюсь и морщусь от отвращения:
— А повкуснее сделать нельзя?
— Можно, — охотно признаётся ма. — Только ты удовольствия не заслужил. Садись сейчас же!
Устраиваюсь на скамье у стола, чуть склоняясь над миской. Сверху падает полотенце, оставляя меня один на один с удушающими парами приготовленного Инис отвара. Предпринимаю попытку отодвинуться подальше, но тяжёлая мамина ладонь опускается на мой затылок и давит вниз, едва не заставляя ткнуться носом в только что кипевшую зеленовато-жёлтую жидкость.
Оскорблённо отфыркиваюсь под полотенцем:
— Я ж захлебнусь!
Но ма непреклонна, как скала:
— Не хочешь дышать, заставлю пить.
И не остаётся ничего другого, как до одурения дышать густым и омерзительно кислым ароматом, а потом надрывно откашливаться, чувствуя, как от каждого приступа сердце начинает колотиться о рёбра.
Я подозрительно скосил глаза на нечто белое, плеснувшее в кружке, принесённой матушкой.
— Это что?
— А то сам не догадываешься! — негодующе качнула головой Инис.
Присматриваюсь и принюхиваюсь, после чего с отвращением переспрашиваю:
— Молоко?
— Оно самое.
— Ты же знаешь, как я ненавижу…