Профессор Влад: читать начало книги онлайн

Он ухватил «Хеннесси» за шею, словно это была бутылка пива, и, жадно припав губами к горлышку, задвигал кадыком. Анна укоризненно покачала головой:

— Наверное, он просто тебя за что-то невзлюбил, — вздохнула она. — Вообще-то он добрый. Вот мне, например, он сразу поставил «отлично»…

— Да ну? — недоверчиво пробормотал Гарри, возвращая опустевшую на три четверти бутылку на стол. — Как же это он сподобился?..

Русалочка потупилась. Нет, об этом она рассказывать не будет: как-то неловко, стыдно, неприлично — да и вообще, не стоит того…

— Нет уж, расскажи! — это уже мы с Гарри вдвоём накинулись на неё. — Расскажи, расскажи!

Анна застенчиво улыбнулась. Ну, раз уж мы просим… короче, дело было так. Ещё задолго до начала сессии она, как в своё время и Гарри, успела наслушаться страшилок о неимоверной придирчивости старого педагога; название предмета — «медицинская психология» — тоже не сулило ничего доброго… В общем, переступая порог лаборантской кабинета анатомии, где проходил экзамен, Анна вовсе не надеялась на легкий исход, — тем более что накануне, прилежно зубря тексты конспектов, с грустью поняла, что ей, по-видимому, никогда не стать такой же умной, как те, кто сочинял всю эту белиберду.

Однако старик, вопреки ожиданию, так ни разу и не придрался к её ответу (не менее долгому, гладкому и безупречному, чем обтянутые бежевой лайкрой ноги); он, в общем-то, не особо его и слушал, разглядывая сидевшую перед ним Анну с пугающей и неприятной дотошностью. Наконец, на середине особо заковыристой фразы, увешанной сложными наукообразными терминами, точно новогодняя ёлка — игрушками (Анна заучила только её транскрипцию, не углубляясь в дебри смысла, а потому очень боялась сбиться!), он вдруг резко встал, сказал «ДостатоШно», затем шагнул к двери, быстрым движением повернул ключ в замке — вот так: «чик-трак»! — и, присев рядом с Анной, занялся её волосами…

— Как это — «занялся»?! — А вот так. Поначалу он просто гладил их рукой, приговаривая: «Какие хорошие волосы»; но потом, видя, что она не протестует, — а она действительно не протестовала, какой уж там протест, она сидела ни жива ни мертва! — он осмелел и начал целовать их, со стонами тереться о них лицом, зарываясь носом в искристый каскад. Ну, а потом…

— Что «потом»?.. — жадно спросил Гарри, у которого от волнения даже рот приоткрылся, — что, что было потом?..

Девушка пожала плечами. А что потом? Ничего… Чиркнул «отл» в зачетке и отпустил; ничего больше, в общем-то, и не было, — ну, можно ещё добавить, что с тех пор, встречая Анну в коридоре, Мастодонт очень вежливо и проникновенно с ней здоровается…

— Ну ещё бы, — промурлыкал Гарри, окончательно приходя в себя, — я отлично понимаю старого дурака…

Губы его, сложившиеся в знакомую мне с детства ухмылочку, больше не дёргались: видно было, что Аннин рассказ произвел на него в высшей степени благоприятное впечатление.

— А взглянуть-то можно?.. — игриво спросил он. — Можно взглянуть на боевой трофей?..

Анна, аккуратно порывшись пальчиками в крохотной чёрной сумочке, висевшей на спинке стула, с готовностью извлекла оттуда заветную зелёную «корочку» — несомненно, предтечу будущей красной: весь факультет знал, что Русалочка не только первая красавица курса, но ещё и одна из самых многообещающих студенток МГИПУ им. Макаренко. Вровень ей был разве что сам Гарри — во всяком случае, до того дня, как на его пути баррикадой встал Мастодонт. Впрочем, брат, согретый выпитым и услышанным, уже позабыл о своем постыдном поражении. Бережно приняв из пальцев своей подруги потертый «вещдок», раскрытый на нужной странице, он приблизил его к глазам и с выражением прочёл… нет, не может быть… — «Мед. психология — отлично. Влад. Калмыков».

5

Почтенные коллеги, я слышу, интересуются (надеюсь, это сугубо профессиональное любопытство): ну-с, и что же я предприняла, узнав, что мой виртуальный друг так счастливо материализовался в стенах факультета? Что почувствовала — и что подумала? Захотела ли тут же увидеться с ним — или, наоборот, бежала встречи, удручённая слишком явной аморальностью «Мастодонта»?.. Обрадовалась или ужаснулась?..

Разочарую: ни то, ни другое. Мы ведь не переписывались почти три года, за такой срок любая девушка утешится, даже если она не страдает аутизмом, сиречь самодостатоШностью, — а что уж говорить обо мне, которую в тот миг неожиданное совпадение слегка позабавило и только. Я вовсе не собиралась ни подстерегать профессора у дверей кафедры, ни (боже упаси!) просить названого брата познакомить меня со своим заклятым врагом. Тем более, что встреча наша и без того была неминуемой: имея очень смутные представления об уходе за новорожденными, я всё же подозревала, что Машенька Игрунова, разродившись, едва ли сразу помчится назад к преподавательскому столу…

Словом, стоило Анне захлопнуть зачётку, как я благополучно забыла о Владе Калмыкове — так всегда забываем мы о том, что, как нам кажется, всё равно никуда от нас не убежит! — и минуло полгода, прежде чем игрунья-судьба вновь решилась напомнить мне о нём.

Это было уже поздней весной, а точнее — в разгар первомайских праздников, когда вдруг случился «нежданчик»: в Москву — после трёх с лишним лет обиженного молчания — приехал (в гости, конечно!) Оскар Ильич. Был он весел, не поминал былого, подросшим питомцам привез памятные подарки: мне — толстенную «Занимательную ботанику», Гарри — новенькие, ещё пахнущие древесиной и лаком шахматы, над которыми, по дядиным уверениям, дед Илья трудился около года; получилось, по-моему, вполне сносно (особенно если закрыть глаза на яркую индивидуальность каждой из фигур, любовно выточенных и окрашенных старательными стариковскими руками в разные цвета), — но мой братец-сноб, лишь мельком взглянув на презент, высокомерно заявил, что, дескать, ему, медалисту-разряднику, многократному чемпиону юношеских турниров, противно не то что играть, а даже просто прикасаться к такому убожеству.

Я нашла, что дядя похорошел: минувшие годы наделили его множеством ярких отличительных черт. Он почти полностью облысел, и его череп оказался густо усеян веснушками всех оттенков коричневого и жёлтого; кое-что жёлтое обнаружилось и во рту — то были роскошные золотые зубы, пришедшие взамен унылых зияющих пустот. Хищно сверкнув ими, он извлек откуда-то из недр пиджака литровую бутыль «смирновки» и выразительным жестом защёлкал пальцем по горлу; но так как мои родители ещё не успели забыть, сколь отвратителен, мерзко-хвастлив и приставуч становится Ося во хмелю, то поспешили замять тему — и тут же под каким-то благовидным предлогом убрались из дому, оставив нас с дядей наедине. Мне приятно заметить, что гость, кажется, даже обрадовался этому.

Он осознал, наконец, что мы с ним, по сути, однокашники, только разнесённые во времени; мысль эта успешнее, чем водка, помогла ему дойти до кондиции — и уже после третьей стопки он замучил меня расспросами о преподавателях, которых знал когда-то (иные даже учились с ним на одном курсе!) Пара-тройка лекторских перлов и несколько заезженных студенческих баек, которые я преподнесла дяде в наивной надежде, что он удовлетворится этим и отстанет, заставили его закатиться в приступе нервного кудахтающего хохота.

— А кто у вас патопсихологию ведёт? — с жадным интересом спросил он, когда отсмеялся и пришёл в себя. — Не Палыч, нет?..

Может быть и «Палыч», не знаю: Гарри почему-то упорно избегал называть Мастодонта человеческим именем, а мне «доцент Влад» по отчеству не представлялся, да и патопсихология у нас должна были начаться только в будущем году. Так я и ответила дяде, которого мое равнодушие возмутило до крайности:

— Да как же это можно — Палыча не знать?! Это ж Палыч!.. Такой мужик!.. — и дядя в приливе чувств едва не опрокинул бутылку, прежде чем удариться в ностальгические воспоминания. Как весь их курс во главе с Палычем ходил в незабываемые походы с ночёвкой: тот, длиннющий, костистый, растрёпанный как леший, на правах научного руководителя учил их ставить палатки и, забыв о «ноблесс оближ», чертыхался, вбивая колышки в каменистую почву; а с наступлением темноты, выползши из своих уютных укрытий, они рассаживались вокруг костра, и Палыч, брутально встряхивая густой, начинавшей уже тогда седеть гривой, чуть хрипловатым голосом пел: «Изгиб гита-ары жёлтой / ты обнима-аешь нежно», хотя сам и обнимал гитару; и Осе страшно хотелось быть на месте этой гитары (это, по-моему, уже сказывалось выпитое). Он обожал его, боготворил. Он подражал ему во всем, от походки (гордой!) до манеры одеваться (аскетичной!), и даже начал произносить «достаточно» как «достатоШно»: таким вот сухим «ДостатоШно!» — через «ш» — Палыч обрывал нерадивых студентов на экзаменах и семинарах. ДостатоШно! Кто-то объяснил тогда Осе, что такое произношение присуще коренным, самым что ни на есть «центровым» москвичам, после чего его восхищение Палычем достигло апогея — он всегда благоговел перед людьми, по праву рождения имевшими то, о чем он, Оскар, мог лишь втайне мечтать.

Между прочим, жил его кумир буквально в десяти минутах ходьбы от нашего… (грустный вздох) … то есть, конечно, вашего дома. Впоследствии, уже много лет спустя, ему не раз приходилось встречать Палыча в гастрономе, что напротив трамвайной остановки, — но тот всегда как-то очень холодно кивал ему и явно уклонялся от более тесного сближения.

— А ты помнишь, как мы с тобой ходили к нему в гости? Ты ещё совсем вот-такусенькая была? Ну, помнишь?..

Ничего подобного я не помнила, — что и немудрено, учитывая тогдашнее состояние моего «Я»; но Оскар Ильич не унимался:

— Ну как же, ты ещё вцепилась тогда в бюстик дедушки Ленина — стоял у него такой на трельяже: вцепилась как ненормальная и не хотела отдавать, мы тебе вдвоём пальцы разжимали, еле отняли, — а ты потом всю дорогу до дома ревела?..

Тут, действительно, что-то забрезжило в моей памяти — очень слабо, урывками: нечто блестящее, очень гладкое на ощупь, шарообразное и в то же время с причудливыми выступами; внезапно вспыхнувшая страсть, секунда восторга обладания и затем, почти сразу — адская, невыносимая боль потери. Так это, значит, тоже было как-то связано с Владом?.. Забавно.

А дядя всё предавался ностальгии. Юбилей Палыча! Вот это был праздник!.. Весь факультет несколько дней не просыхал!.. Они, студенты, преподнесли ему тогда роскошный торт, собственноручно испеченный домовитой Оленькой Трубниковой — москвичкой в пятом поколении, на которую он, Оскар, в то время имел виды (она жила в Хамовниках). Ну и торт же был, загляденье! — пышный, огромный, около полуметра в диаметре: там, короче, снизу бисквит шоколадный, сверху ещё один, ромом пропитан, между ними прослоечка из заварного крема, а украшено всё это сахарной глазурью, кремовыми розочками и надписью — «Палычу — 50!» Он, Ося, лично помогал Оле выдавливать растопленный шоколад из бумажного фунтика — шприцев тогда ещё, кажется, не изобрели. Ну и торт же был, объеде…