Профессор Влад: читать начало книги онлайн

— Никакого секрета: рабочий заголовок — «Волшебный мир», автор — В.П.Калмыков (упс, Юлечка! (((вот я и выболтал вам свой подлинный «нейм»! )

— О_О

— Вы ведь поможете мне, правда?.. Могу я на вас рассчитывать?…

Он мечтал описать удивительные замкнутые миры — настоящие маленькие вселенные, в которых, утверждал Влад, его герои обитают с самого рождения. (Или будет правильнее сказать, что эти волшебные миры обитают в них?) Когда-то, проводя исследования в специнтернате, он изучил их множество, и каждый из чудо-мирков — если, конечно, удавалось достучаться до сознания пациента, — очаровывал автора (а, значит, и будущих читателей!) неповторимым своеобразием и яркостью красок — таких, что и не снились Homo vulgaris («человеку нормальному»). Пиршество ощущений, пиршество чувств, мыслей, звуков, категорий, букв, чисел, ещё чего-нибудь совсем уж неожиданного… Кстати, мое «предметное царство», о котором я недавно ему рассказала в письме, как нельзя лучше вписывается в концепцию… Что скажете, Юлечка?..

А что я могла сказать? Возможность стать соавтором… — да что там, хотя бы проходным персонажем бестселлера (а доцент замахивался именно на такой результат!) польстит кому угодно. Вот и я всё с большим наслаждением предавалась ностальгии, выискивая в памяти всё новые «золотые крупицы опыта», как выразился бы Гарри, или «пиковые моменты», как называл их Влад, который был страшно доволен моим усердием и подбадривал меня, как умел: — Юлечка!))) Клёво!))) Бутылка шампанского за мной!))) — Шампанское я ненавижу с детства — с того самого дня, где мой названый брат приподнимает сковородку, — но этот момент казался мне недостатоШно пиковым, чтобы охлаждать им авторский пыл.

И вдруг всё кончилось. В один прекрасный день доцент Калмыков — хочется верить, что неумышленно! — вместе с очередным одобрительным смайлом прислал мне и знаменитый вирус «Ай лав ю», в одночасье стёрший с жёсткого диска всю хранившуюся там информацию — включая игры, старые письма и, что самое грустное, электронные адреса. Поначалу-то я (просто ещё по-щенячьи не веря в существование необратимых явлений) не слишком расстроилась, — но вот два дня спустя ко мне зашел Гарри, чтобы с горем пополам восстановить утраченное, и я со стыдом поняла, что, несмотря на свою феноменальную память, адреса гениального доцента воспроизвести не могу.

Тут-то мне и стало не по себе: оказывается, я успела всерьёз к нему привязаться. Можно было надеяться, что рано или поздно он сам даст о себе знать; но шли дни, а от Влада всё не было вестей, что наводило на зловещую мысль, что беднягу постигла та же напасть. А, может, он просто решил, что моих воспоминаний уже достатоШно для книги?..

Я ткнулась было в «обсуждалку», но там, естественно, не осталось и следа В.П.Калмыкова, доцента кафедры медицинской психологии неизвестно какого вуза. Было похоже, что наши виртуальные дороги разошлись навсегда.

Сперва я сильно по нему скучала. Всё-таки до сей поры никто не понимал меня так хорошо, как бывший аутист Влад, и я чувствовала, что в каком-то странном смысле он был и остаётся самым близким мне человеком — даже Гарри, натура (как мне казалось) излишне здоровая, не мог его заменить. Потом, постепенно, печаль начала утихать. Мы ведь, аутисты, абсолютно самодостатоШны и прекрасно обходимся без друзей, даже виртуальных. Обошлась и я, и к тому времени, как МГИПУ им. Макаренко открыл мне свои тяжёлые двери, загадочный коллекционер чужих воспоминаний успел сам стать воспоминанием. Тогда я и подумать не могла, что этот забавный эпизод — лишь предисловие к чему-то большему. А то бы, конечно, запомнила нашу переписку более подробно! Но Гаррин хрустальный шар, оказавшись дешёвой шарлатанской снастью, напрочь лишил меня шанса заглянуть в будущее.

3

Краткая справка для друзей, родственников и прочих «групп поддержки», что так активно машут мне сейчас из глуби зала плакатиками «Юля, мы с тобой!!!» и серыми (имеется в виду, наверное, пресловутое вещество!) флажками с надписью «Психфак».

«Головное» здание МГИПУ им. Макаренко — конгломерат унылых грязно-свинцовых коробок (среди них особо примечателен «корабль», семиэтажное строение факультета педагогики с выеденными ректоратом недрами, а также «паровозик» — длинный, узкий блок общаги) стоит на южной окраине города в мрачной компании промышленных построек и печальных заброшенных пустырей. Снаружи оно кажется некрасивым и скучным, зато внутри!.. Причудливые переплетения коридоров, переходов, запасных выходов, чёрных лестниц и лифтов с хитрой схемой «живых» и «мёртвых» кнопок давно превратили здание вуза в настоящий аттракцион — чудовищный в своей изощрённости лабиринт, где заплутал бы даже Ясон с его магическим клубком, — и, помнится, в пору вступительных испытаний, в панике плутая по зловещим закоулочкам, я всерьёз жалела, что не додумалась прихватить из дома катушку ниток. Несчастному, запаренному, издёрганному абитуриенту приходится изрядно попотеть, чтобы добраться до логова Минотавра — экзаменационной аудитории тож!..

Причиной тому — вовсе не чей-то злой умысел или каприз, как можно было бы решить с перепугу, а просто создавалась «голова» бестолково, необдуманно, урывками. Влад рассказывал мне: еще в начале 60-х вуз, весь целиком, ютился в убогой кирпичной пятиэтажке близ дремучего леса, куда будущим «инноваторам» приходилось добираться на перекладных. Но их выпуск ещё успел краешком зацепить начало «большой стройки», которой было суждено затянуться на добрых десять лет, чтобы, слепо наращивая корпус за корпусом, превратить поначалу скромное, даже стильное здание в нечто чудовищное. Прекратился же сей архитектурный бум, рассказывает опять-таки Влад, благодаря маленькой криминальной истории: после того, как в 72-м году арестовали главного бухгалтера Ингу К. и её мужа, проректора по хозчасти, после того, как весь вуз узнал об их жутких финансовых злоупотреблениях, оставшимся на свободе преемникам стало казаться (возможно, не без оснований!), что жилища для новых, прогрессивных факультетов куда выгоднее арендовать, чем строить…

Вот так и случилось, что мы сидим теперь здесь, в тихом уютном переулочке близ Чистых прудов: еще зеленое яблочко психфака вопреки пословице укатилось от развесистого древа МГИПУ на добрых пол-Москвы!..

Прежде чем войти сюда, наши гости наверняка залюбовались прелестным аккуратным фасадом — нежно-бежевым, с четырьмя белыми коринфскими колоннами; если же не полениться и обойти здание целиком, в душе родится странное ощущение «временной петли»: то ли вспоминаешь будущее, то ли предвидишь прошлое, пережитое не тобой, но кем-то очень похожим на тебя за этими кое-где уже слегка облупившимися стенами… Таков уж он, причудливо-романтический, обаятельно несовременный маленький дворец с его загадочными выступами, эркерами, башенками неизвестного назначения и огромными круглыми, пыльными окнами, сквозь которые с трудом, но можно разглядеть широкие, просторные лестницы с массивными, чугунными, узорчатыми перилами: будто вдруг переносишься в какой-то прочитанный в детстве авантюрный роман, чьё действие происходит в старинном замке — да, в сущности, здание факультета и впрямь очень старое: до войны здесь, кажется, ютилась школа-интернат. Стоит ли говорить, что я страстно влюбилась в этот памятник архитектуры, не успев ступить на его порог, — ну, а обнаружив, что ездить сюда могу трамваем, окончательно поняла: это судьба…

Входя в просторный, прохладный холл, сразу видишь могучую мраморную колонну, подпирающую высокий потолок. На ней укреплен матерчатый стенд с объявлениями и расписанием занятий. Взглянув направо, замечаешь гардеробную (в холода светлую и уютную, летом — пустую и мрачную, загадочно скалящую в полутьме все три неровных ряда кривых железных зубов), а налево — тяжёлую дубовую дверь с табличкой: «Деканат». Рядом — огромное тусклое зеркало в вычурной раме, украшенной золочёными завитушками. Обогнув колонну, попадаешь в коридор, ведущий к лестничной клетке, одну за другой минуешь несколько массивных дверей (кафе, кафедры и проч.), пока, наконец, не добираешься до последней, самой скромной, без таблички: войдя в неё и спустившись на пять ступенек, оказываешься в библиотеке (это бывший спортзал: в «абонементах» и теперь еще сохранилась шведская стенка и две баскетбольных корзины, читалка разместилась в раздевалке, а «ксерокс» — в каморке физрука).

На втором и третьем этажах идут лекции. Преодолевая одну за другой ступени парадной лестницы, можно услышать, как неторопливые, размеренные голоса почтенных профессоров и доцентов сплетаются в нестройный гул, который вскоре превращается в какофонию, пополняясь странными, тягучими, заунывными звуками; непосвящённые обычно удивляются тому, как плохо организован наш студенческий хор. На самом же деле то молится своим богам Космическое Братство — сомнительная, но состоятельная секта, арендующая у факультета актовый зал на третьем этаже и часть коридора. Акустика в здании великолепная, и, само собой, пение Братьев не лучшим образом влияет на учебный процесс; но, как бы ни раздражали педагогов эти нудные богослужения, им волей-неволей приходится терпеть их. Ведь каждая нота, пусть и фальшивая, обернётся вскоре рублём в преподавательском кошельке!..

Уважаемая комиссия, думаю, не обидится, если я напомню, что её заработок целиком и полностью зависит от предприимчивости Ольги Валентиновны Майоровой, нашего декана — смелой женщины, что вот уже много лет сытно кормит себя и коллег, сдавая факультет под офисы, склады и магазины!..

Сделки эти, прямо скажем, незаконны: мы ведь не хозяева здания, а всего лишь арендуем его у других арендаторов, то есть, по сути, оно чужое. Но умные люди давно придумали для таких случаев нехитрую лазейку. Так называемый «договор о совместной деятельности» (ДСД) сводится к простенькому бюрократическому фокусу: гендиректор фирмы, ищущей пристанища, формально устраивается на какую-нибудь мелкую фиктивную должность в деканате, приобретая таким образом хоть и шаткие, но все-таки почти легальные права на вкусненькие факультетские метры. В итоге едва ли не треть здания плотно заселена чужаками — и далеко не все они так безобидны, как шумные, но, в общем-то, смирные Космические Братья. К примеру, контору по загрантрудоустройству в торце второго этажа студентки стараются обходить стороной: специализируется она, в основном, на Турции и Греции, и все помнят, что Катя, Маша и Ай-Гирим (три хорошенькие первокурсницы, несколько лет назад попавшие к ней в лапы) так до сих пор и не вернулись на родину. Остерегаются и полуподвала, где под сенью библиотеки приютился юрисконсульт — тучный, пожилой, нездоровый кавказец с тяжёлым дыханием и масленым взглядом, вечно ищущий случая заманить кого-нибудь из зазевавшихся читательниц в свой пыльный закут.

Конечно, есть у нас и приятные соседи: например, уютный магазинчик дамского белья рядом с гардеробной — уж сюда-то девушки, что греха таить, заглядывают весьма охотно! — или, скажем, «Психея», небольшое турагентство на четвёртом этаже: студентам — услуги с пятипроцентной скидкой.

Но самую удачную сделку Ольга Валентиновна провернула четыре года назад — я только-только перешла на второй курс. Вернувшись с летних каникул, мы увидели, что гнусная оргстекляная панель с проволочной скобой вместо ручки — дверь так называемого «буфета», унылого пункта общепита, где за умеренную плату всегда можно было получить стакан «мочая» с костенеющим бутербродом, а то и тарелку прокисшей манной размазни — исчезла бесследно, а на её месте красуются крепкие ореховые створки в обрамлении стильно-рваной кирпичной кладки, то там, то здесь покрытой искусственным мхом. Очень романтично. Не выдержав, мы осторожно заглянули внутрь — и не без лёгкой грусти простились с нашей старой доброй столовкой… Мягкий сумрак; барная стойка в торце зала; несколько деревянных столиков, расставленных в шахматном порядке; тихий ненавязчивый джаз; одинокий лучик прожектора, заблудившийся на «танцполе»… Словом, перед нами было маленькое, но уютное и вполне презентабельное кафе, куда, казалось, сам бог велел зайти отметить начало учебного года.

Особенно популярным оно стало после того, как ректор выпустил указ, строго-настрого запрещающий кому бы то ни было «разливать и распивать спиртное в пределах учебного заведения». Факультет шипел и булькал, не зная, на что решиться, пока наконец, активисты из студсовета не догадались спуститься в библиотеку и лично выяснить у юрисконсульта: распространяется ли ограничение на метры, сданные в аренду — и вообще, можно ли по-прежнему считать их территорией вуза?.. Старый жук, сам большой любитель заложить за воротник, жестко ответил: «Нэт!» — и с тех пор наши светские львицы и львы горя не знают. Стекаются в «Пси» и курильщики, чьи былые места скопления завхоз давно обложил красными флажками с изображением перечеркнутого окурка.

И только в сессию, когда жизнь на факультете (вот как сейчас!) замирает под гнётом тоскливого страха и недобрых предчувствий, в «Пси» наступает затишье. Переступить его порог прежде, чем останется позади последнее испытание, издавна считается у нас дурной приметой. Впрочем, и тогда кто-нибудь нет-нет да и забежит хватануть для храбрости коньячку или, скажем, отметить победу над въедливым экзаменатором лёгким, игривым «Моndoro Asti»: циничные сокрушители традиций, не верящие ни во что, кроме своих сил, не переведутся никогда.

В один из таких дней — в самый разгар осенней сессии — некая третьекурсница, молоденькая, но очень скептичная, давно и надёжно приученная названым братом плевать на всякие там народные приметы и суеверия, спустилась в «Пси» слегка перекусить — а заодно и прийти в себя после неравной битвы за хрупкую «удочку», чуть не вырванную из её слабых ручек огромной рыбой — преподавателем социальной психологии Михаилом Семёновичем (строгим, но очаровательным господином с роскошной особой приметой: извилистым багровым шрамом через всю левую щёку).

4

Мы, аутисты, отличаемся от «просто людей» ещё и тем, что всегда предпочтём тишину (пусть даже гнетущую) весёлому гомону и гвалту. Вот и на сей раз я не могла не порадоваться встреченному в кафе спокойствию колумбария — даже музыка звучала тихо-тихо, словно обиженная скудностью аудитории. Не совсем ещё мертвы оказались два-три столика в тёмных углах зала, зато знаменитый Гриша, бессменный хозяин барной стойки, как видно, не вынес вынужденного безделья и дезертировал.

Что ж, торопиться мне было некуда, и я, присев на высокий стул, замурлыкала себе под нос, закачала ногой, рассеянно и праздно скользя глазами по шевелящимся в уютной полутьме фигуркам немногочисленных гостей.

Столик в правом дальнем углу как-то особенно живо привлёк моё внимание, — что и немудрено: пожалуй, за него зацепился бы взглядом любой, кто в этот час заглянул бы в «Пси». Элегантнейшая пара, сидевшая там vis-a-vis, как бы сошла с обложки глянцевого журнала или спрыгнула с телеэкрана, или даже нет — с шахматной доски в пиковый момент напряженного эндшпиля.

Черный король — изящный, загеленный до блеска жгучий брюнет в щегольском белом костюме — явно был под шахом своей прекрасной спутницы, стройной, длинноногой, длинноволосой блондинки в чёрном декольтированном платье. Продолжали шахматную тематику и дорогущие бутерброды, от которых стол прямо-таки ломился — белый хлеб с чёрной икрой, «бородинский» с осетриной; и только литровая бутыль с яркой этикеткой и вытисненной на стекле виноградной лозой — центральная фигура композиции! — несколько выбивалась из общего стиля. Впрочем, вряд ли именно это беспокоило эффектного молодого человека, который как раз сейчас, нервно комкая в руках салфетку, шептал что-то своей даме, — а та, чуть склонив набок маленькую головку, внимательно слушала, время от времени машинально-милым движением поднося к розовым губам изящные пальчики.

Девушку я узнала легко — то была некая Анна с пятого курса по прозвищу Русалочка. Таких дивных, густых золотистых волос, каскадом ниспадающих до самой талии, не было больше ни у кого на факультете, а, может, и во всём МГИПУ. Узнала я и коньяк: то был «Хеннесси». Что же до красавчика, сидевшего ко мне вполоборота, то его с головой — пиковой, густо набриолиненной головой! — выдавала царящая за столиком атмосфера гнетущей, удушливой роскоши, заставившая меня, как всегда, ощутить себя бедной родственницей — как я ни убеждала себя, что это всего лишь одна из тех иллюзий, какие он с детства умеет создать лёгким взмахом руки.