Матвея скоро нашли. Тот как прибежал с пожара: в саже, местами опален…
— Стойте здесь, Матвей, — сказал Степан. — Я пойду с казаками стретить пришлых… Слышишь, Урусов с Долгоруким подошли. Ждали-то когда их, а они — вот они, собаки.
— Как же, Степан?!. Ты что?! — оторопел Матвей. — Какой там тебе Урусов — они ночью не сунутся… Это Мишка Осипов пришел.
— Стой здесь! — Степан был бледен и слабо держался на ногах. Но говорил твердо. И неотступно смотрел на Матвея.
Матвей понял, что их оставляют одних.
— Степан… Батька!.. Это Мишка Осипов!..
— Молчи! — Степан толкнул Матвея. — Откуда у Мишки пушки да ружья?.. Ты слышишь?!.
— Мужики!!! — заполонит заорал Матвей и бросился было к стене, к мужикам, но Ларька догнал его, сшиб с ног, хотел зарубить. Степан остановил. Матвею сунули кляп в рот и понесли к берегу.
На стену всё лезли и лезли… Но оттуда упорно били и били. Под стеной кишмя кишело народу, рев и грохот не слабели.
Скоро казаков никого почти у стены не было.
Штурм продолжался. Он длился всю ночь. Город устоял. Шум с тыла штурмующих был ложный. Борятинский, не рискуя пойти на разинцев в лоб, но чтобы хоть как-то помешать им и сбить с толку, завел от Свияги один полк и велел открыть стрельбу. Он достиг цели. Когда рассвело, осажденные и стрельцы увидели, что перед ними — только мужики с оглоблями да с теплыми пушками, из которых нечем было стрелять.
Матвей очнулся в струге.
Светало.
Сотни четыре казаков молча, изо всех сил гребли вниз по Волге. Разин был с ними. Он сидел в том же стружке, что и Матвей, сидел, склонив голову и прикрыв глаза; голова его чуть качалась взад-вперед от гребков.
Матвей огляделся… И все вспомнил. И все понял. И заплакал. Тихо, всхлипами…
— Не скули, — сказал Степан негромко, не открывая глаз и не поднимая головы.
— Ссади меня, — попросил Матвей.
— Я ссажу тебя!.. На дно вон. — Степан посмотрел мутным взглядом на Матвея.
— Ссади, Степан, — плакал тот и просил.
— Молчи, — устало сказал Степан.
Матвей умолк.
И все тоже молчали.
— Придем в Самару — станем на ноги, — сказал Степан, подняв голову, но ни к кому не обращаясь. — Через две недели нас опять много тыщ станет… Не травите себя. — Степану было тяжко и совестно говорить, он говорил через великую муку и боль.
— Сколько их там легло-то! — как-то с подвывом протянул Матвей. — Сколько их полегло, сердешных!.. Господи, господи-и… Как жить-то теперь?.. Ка-ак?
— Ихняя кровь отольется, — сказал Степан.
— Кому?! — закричал ему в лицо Матвей.
— Скоро отольется… Не казнись — так вышло.
— Да кому?! Кому она отольется?! Пролилась она, а не отольется! Рекой пролилась… в Волгу! — Матвей плакал. — Понадеялись на молодцов-атаманов… Поверили! Эх!.. Заступники…
— Молчи!
— Не буду я молчать! Не буду!.. Будьте вы прокляты!