Додж достал из кармана маленький ключик и снял наручники с лодыжек.
— Гм-м. Синяки. Господи, к приезду Джека они не сойдут.
— Так раздвинь наручники, чтобы они стали свободнее.
— Их уже не раздвинешь. Наручники для запястий, а не для лодыжек.
— Ладно, с Джеком я разберусь сама. Но… Хорошо. Пристегни меня к потолочной балке.
— А что потом?
— Потом все, что ты захочешь.
Вскоре она стояла, вытянув вверх руки, и Додж овладел ею сзади. Кимберли сладострастно постанывала.
Потом, утолив страсть, он освободил ее руки и убрал наручники в чемоданчик. Там уже лежали кусок цепи и полдюжины маленьких замочков. Сверху Додж положил две пары трусиков с вырезанной промежностью, бюстгальтер с отверстиями для сосков и наряд стриптизерши: прозрачный бюстгальтер и миниатюрные трусики: полоска ткани, пришитая концами к круговой резинке.
Обнаженная Кимберли сидела на диване и с грустью наблюдала за сборами.
— Я не собираюсь бросать наши игры, — заявила она ему. — Мы просто должны перенести их в другое место
— Я не знаю куда. — Додж, похоже, уже смирился с неизбежным.
— Сними квартиру, черт побери! Или ты не слышал о парочках, которые вьют любовные гнездышки? Речь о том, что мы не можем встречаться здесь, на этом чердаке.
— А как поступит Джек, если узнает? — спросил Додж.
— А как поступлю я, если узнаю, чем он занимался в Лондоне последние два с половиной года?
Первый вечер дома прошел так, как и представлял себе Джек. Вся семья села за обеденный стол. Хозяйничали Кимберли и Джоан, кухарке и горничной дали выходной. Джек выложил на стол подарки детям. Джону он привез настоящие идентификационные модели, по которым американские летчики учились отличать немецкие самолеты, затем разнообразные нашивки и знаки различия американских, английских и немецких пилотов, а также Железный крест, взятый у сбитого немецкого летчика. Джоан получила золотой браслет с миниатюрными изображениями Креста Виктории и других британских орденов, а также белый шелковый шарф, с какими летали немецкие летчики.
Дети пригубили шампанское, а потом великолепное бордо. Кимберли заранее купила бутылку и приберегла ее к торжественному обеду. На обед подали икру и ростбиф с йоркширским пудингом.
Единственная грустная нота прозвучала после просьбы Джона. «Расскажи нам о Сесили, папа».
Джек коротко глянул на Кимберли и нахмурился.
— Я могу сказать вам только одно. Все произошло мгновенно. Боли она не почувствовала. Только что она была жива, а через секунду… ушла от нас. И никто не мог этому помешать. В тот день то же самое могло произойти и со мной.
В спальне, часом позже, Кимберли закурила, впервые за много недель.
— Теперь ты можешь в этом признаться. Ты любил Сесили. И имел ее, даже когда она жила здесь. Так что в Лондоне она пришлась весьма кстати. Но ты не из тех, кто трахает женщин, которые им безразличны. Так что к Сесили ты испытывал теплые чувства.
Джек повесил в стенной шкаф костюм с Сейвил-роу, в котором сидел за обеденным столом, и повернулся к Кимберли:
— Хорошо. Я испытывал к ней теплые чувства.
— Ты ее любил.
Джек кивнул.
— Я готова об этом забыть. Обстоятельства…
— Судьба обо всем позаботилась, так? — резко спросил он.
— Я ничего такого не говорила.
— Не говорила. Но это так. И я не собираюсь лукавить. Я плакал. Просто рыдал.