Это я кричу.
— Саша! Сашенька! Саша!
Мне никто не отвечает. Только скрежет металла, хруст моих костей и треск огня. Кто — то режет машину снаружи, и кричит мне на эстонском, но я не понимаю ни слова.
— Саша! Сашенька! — рыдаю я и жду, что мой сын мне ответит. Жду, что он издаст хоть какой — то звук.
Но он не отвечает.
Я кричу, воплю во все горло.
Я чувствую холодный осенний воздух, ворвавшийся в салон того, что когда — то было нашей машиной. Я чувствую чьи — то руки, которые подхватывают меня.
Я больше не чувствую боли. Я ничего не чувствую.
Я вижу удаляющийся силуэт моего мужа, наполовину вылетевшего из машины. Он лежит на капоте, повернув голову в мою сторону. Я пытаюсь разглядеть его лицо, но у меня не получается.
Потому что у него нет лица. Только кровавое месиво там, где, когда — то были голубые глаза, точеный нос и полные губы. Просто череп, покрытый разорванной кожей и кровью.
Я смотрю на заднее сиденье и вижу то, что было моим сыном всего несколько минут назад.
Его крошечное тело неестественно изогнуто в детском автокресле. Голова практически оторвана от тела и болтается на чем — то тонком. Наверное, это сухожилия.
Я моргаю.
Я не вижу его лица. Оно залито кровью и в груди что — то торчит. Какой — то осколок. Он не двигается, ручки безвольно повисли сквозь ремень безопасности.
Этого не может быть. Эти кресла признаны самыми безопасными в мире. Он надежно зафиксирован, я всегда следила за этим. Его кресло всегда стояло на самом безопасном месте в машине, посередине. Все исследования говорили о том, что это самое безопасное место — ребенка не может зажать передним сиденьем, и он защищен от боковых ударов.
Он должен был выжить. Он был в безопасности. Это нереально.
Я — Катерина Смирнова. Я отвлеклась за рулем. Я убила своего мужа и своего сына.
Потом было расследование, водитель серого внедорожника был пьян. Его автоматически признали виновным в аварии. Я могла бы дать показания, рассказать, как все было, и тогда дело закрыли бы. Но я не смогла. Его осудили, а могли бы оправдать.
Я — Катерина Смирнова. Жена Марта Смирнова, мать Александра Смирнова. Их больше нет. И меня тоже больше нет. Я сменила имя, потому что умерла в тот день вместе с ними.
— Дана, открой! — кричал Эрик, барабаня в дверь, — Детка, открой, пожалуйста!
Теперь я — Дана. Дана Ольховская. Имя я выбрала наугад, фамилию вернула девичью. Когда меняешь имя, это нигде не фиксируется. Просто события предыдущей жизни перестают появляться. Новый человек рождается, как по волшебству, одним взмахом руки и парой строчек в компьютере.
Эрик вышиб дверь в ванную, и подхватил меня на руки. Приступ начал отпускать, когда я прижалась у его груди, и я задышала.
— Все хорошо, Дана. Все хорошо. Я с тобой.
— С ней все в порядке? — беспокойно прошептал голос Маши где — то надо мной.
— Нет, ей плохо, — сухо ответил Эрик, укладывая меня на кровать, — Принеси воды.
— Секунду…
Маша выбежала, а я осталась лежать без сил на руках у Эрика.
— Все хорошо. Это пройдет, — прошептал он, гладя меня по голове, — Девочка моя, все хорошо.
Из коридора послышались торопливые шаги.
— Держи, — сказала Маша, и я приоткрыла глаза.