— Я… Я… Саша, — словно выплевываю я и чувствую, как Эрик напрягся, — Его зовут Саша, — шепотом повторяю я.
— Красивое имя. Я тоже так хотела назвать старшего сына, но Игорю больше нравился Алексей.
— Чушь какая, ты выбирала имена детям, — неожиданно заговорил Игорь.
Я старалась дышать не слишком громко. Пространство вокруг меня стало сжиматься и сужаться. Я ощутила ладонь Эрика у себя между лопаток.
— А вот и нет, — заверещала Маша, — Когда я предложила назвать его Александром, ты визжал как недорезанный поросенок!
Дыши, Дана, дыши.
По глупой иронии я назвала сына точно так же, как сына своего лучшего друга. Разница у них была в пару месяцев, и мы часто спорили, кому первому в голову пришла ассоциация «Александр Македонский».
Сейчас Руслан никогда не называл его по имени при мне. И вообще старался не говорить о сыне.
— Ты как? — прошептал Эрик у меня над ухом.
— Нормально.
— О чем вы шепчетесь? — неожиданно спросила Маша, и я вздрогнула.
— Я спросил, хватит ли еды или нам нужно заказать что — нибудь, — спас положение Эрик.
— Хватит, конечно! — махнула рукой Маша, — Все так вкусно. Вы сами готовили?
— Это все Дана.
— Я так давно не ела ничего такого, — не унималась Маша, — Все так просто, но из — за этого необычно и вкусно.
— Если честно, я устал от изысков, — рассмеялся Эрик, — Кстати, Руся мне выдал тайну.
— Какую? — прохрипела я.
— Он сказал, что ты варишь самый вкусный в мире харчо.
Я выдохнула и заморгала.
— Я хочу попробовать, — теперь не унимался Эрик.
Я постаралась улыбнуться.
— Тогда я как — нибудь сварю его для тебя. Предварительно убив Руслана. На его костях получится неплохой бульон.
Он рассмеялся и смачно поцеловал меня в щеку.
— Мисс загадочность злится, когда выдают ее тайны, — снисходительно пояснил он гостям.
Ох, Эрик, мои тайны… Лучше бы тебе их не знать.
— Я пойду покурю, — пробубнила я и вышла из гостиной в спальню.
Встав на балкон и почувствовав ногами прохладные доски, я выдохнула и расслабилась.
Я так давно не сидела вот так в компании, что уже разучилась общаться по — человечески. Но, самое ужасное, что разговоры, которые должны были быть простыми и ни к чему не ведущими, вводили меня в ступор и ужас. Как я могу говорить о детях, когда перед глазами встает образ окровавленного сына с торчащим обломком машины в груди?
Я усиленно заморгала и смахнула ресницами подступившие слезы. Затянулась покрепче — едкий дым обволок легкие и разлился по телу легкой истомой.
— Не угостишь? — услышала я за спиной.