— Ты уж найди его, их проклятых! Ты уж покарай их, Александр Иванович! Отомсти за меня нелюдям. А уж я тебя отблагодарю, касатик. Всё для тебя сделаю, всё, что накоплено за годы службы в Грузино, всё тебе отдам. Кого хочешь спроси в нашем уезде, держит ли своё слово Настасья Фёдоровна? Любой подтвердит. Держит, ещё как держит! Раскрой это дело, и я тебя озолочу. А не раскроешь…
Псковитинов схватился за нательный крест и, поцеловав его, зажал в руке. На столике рядом с ним был только графин, конечно, окажись на месте призрака живой человек из плоти и крови, он мог бы, по крайней мере, попытаться оглушить последнего, но поможет ли это орудие в борьбе с нечистым духом?
— Прощай, Александр Иванович, спи-засыпай, утро вечера мудренее. А к завтрему сам поймёшь-узнаешь, кто и как меня убивал… Мне пора. — И вот она уже возле его постели… Наклонилась, неслышно подняла с подноса рюмку медленною рукой — совсем близко стоит, Псковитинов даже родинку рассмотрел на щеке! — и попятилась, с рюмкою в белых пальцах, не сводя с него горящих глаз… и скрылась за дверью, которую, к слову, никто от крючка и засова не освобождал. Была — и нету. Хоть присягу давай об услышанном и увиденном, но чем её подтвердить?! Ничего толком не сказала, разве что пообещала ясность в завтрашнем дне… То ли вещий сон, то ли бред?.. А впрочем…
Глава 8. Расследование. День второй
Псковитинов проснулся на следующее утро то ли от пения петухов, то ли оттого, что кто-то ходил за дверью, стуча сапогами.
«Минкина, что ли, бродит, злится, что я её убийство ещё не раскрыл? Так рано ещё, матушка. Погоди немного, не топай так сильно. Хотя отчего бы барыне ходить в тяжёлых сапогах… летом?..»
На столе стояла бутылка мадеры и одна рюмка, из которой ночью пил Псковитинов. То ли Минкина, действительно выбравшись из гроба, посетила его, то ли вечером перед сном он машинально откупорил бутылку и снял пробу. Обычно, занятый своими мыслями, Александр Иванович становился забывчивым. Думая о своём, он ел, не чувствуя вкуса блюд, или забывал поесть вовсе. До своего замужества за его питанием доглядывала дочка, теперь же вся надежда была на Селифана, которого он из глупости и излишней поспешности оставил дома, даже не уведомив, куда поехал и когда вернётся.
Умывшись и побрившись при помощи молодого слуги, Псковитинов вышел к завтраку, где без аппетита проглотил французский омлет и съел несколько тёплых пирогов с капустой. Следовало как можно быстрее послать человека домой за личными вещами. Да и имеющиеся не худо бы дать простирнуть и погладить. По всей видимости, здесь придётся задержаться на несколько дней, а стало быть, понадобится дополнительных, как минимум, три перемены платья. Посоветовавшись с фон Фрикеном, он составил список необходимых вещей и, вручив его адъютанту Белозерскому, попросил доставить всё по описи вместе с личным слугой Псковитинова, Селифаном.
Вопреки предположению Александра Ивановича, что его просьба вызовет раздражение Белозерского, тот воспринял возможность убраться хотя бы ненадолго, из Грузино как долгожданный отпуск. Зато настроение изрядно подпортил Александр Карлович Гриббе, который, прикрываясь своим писательским призванием, вертелся под ногами, умоляя разрешить ему присутствовать на допросах.
— Вы можете посидеть в уголке и даже делать необходимые вам записи или рисунки. — Понимая, что иначе не отвяжется от докучливого подпрапорщика, Псковитинов решил, что в его случае разрешить, пожалуй, легче, нежели объяснить, отчего нельзя. — Но только упреждаю заранее, одна непрошеная реплика и…
— Буду нем как рыба! — счастливо захохотал подпрапорщик и, войдя в гостиную, используемую Псковитиновым как зал суда, торжественно занял предложенное ему Александром Ивановичем место у противоположной стены, как можно дальше от судейского стола и задержанных. Вне себя от свалившегося на него счастья, Гриббе немедленно разложил перед собой блокноты и карандаши. Странное дело, начинающий писатель не имел при себе ни пера, ни чернил. Впрочем, он перехватил удивлённый взгляд Александра Ивановича и, подняв карандаш, пояснил: — Чернила могут высохнуть или ненароком вылиться, перо в самый ответственный момент непременно сломается, а вот верный друг-карандаш никогда не подведёт. Затупится — отточим, не будет под рукой ножа — и обкусать кончик не велик труд.
Назначенный на одиннадцать утра допрос пришлось перенести на полдень, так как его сиятельство не мог подойти раньше, но, услышав о признании, сделанном накануне Прасковьей Антоновой, пожелал, чтобы следователь впредь допрашивал задержанных при нём. Это новое правило должно было действовать вплоть до нового распоряжения его сиятельства или неявки последнего в установленное время. Меря шагами роскошный графский сад, Псковитинов ругался себе под нос. Меньше всего на свете он желал допрашивать арестованных в присутствии гневливого и явно скорого на расправу графа, но делать было нечего. Неловкость ситуации немного сгладил примчавшийся в Грузино за полчаса до полудня Корытников, который не только молниеносно собрался сам, но и, не дождавшись послания от Псковитинова, предупредил Селифана, чтобы тот прихватил с собой всё необходимое для барина. В общем, уважил, так уважил.
Завидев вылезающего из коляски приятеля, Александр Иванович заторопился ему навстречу, они обменялись крепкими рукопожатиями и поцеловались. Вместе с Корытниковым в Грузино пожаловали едущие в других экипажах младшие следователи, которым Александр Иванович теперь был несказанно рад. Кроме того, Корытников запряг в свою коляску успевших отдохнуть лошадей Псковитинова, так что теперь они оба были при лошадях и экипажах.
— Ты, брат, знаешь, кто самый опасный человек в нашей губернии? — Предоставив своему слуге и по совместительству кучеру, дворовому человеку Якову, перетаскивать багаж, Пётр Петрович нёс только необходимые ему для работы предметы: прекрасно знакомую всем судейским в Новгороде кожаную папку, в которой он держал блокнот и рисовальные принадлежности. Селифан тащился следом с вещами своего забывчивого барина.
— Самый опасный? — Александр Иванович покосился в сторону окон его сиятельства.
— Да нет, Аракчей строг, но совсем не жесток. Во всяком случае, на моей памяти он всегда старается всё делать по закону. Самый опасный — это твой всегдашний визави Дмитрий Сергеевич Жеребцов, с которым вы вечно на ножах.
Александр Иванович кивнул, стоящий у дверей слуга поспешно распахнул перед следователями тяжёлую входную дверь, на помощь Якову и Селифану поспешил, должно быть, только сейчас приметивший их Ермошка. Не обращая внимания на возню слуг, Корытников продолжал:
— Дмитрий Сергеевич, душа моя, человек, опасный уже тем, что: а) непроходимо глуп и б) давно уже постановил себе служить не закону, не государю императору, а лично графу Аракчееву. Собственно, он служит с опасной для его должности фанатичностью, временами слушаясь не прямых приказов, а, как бы это лучше выразиться, эмоций. Алексей Андреевич, что греха таить, любит деловых, исполнительных людей, но одно дело, когда человек делает, что ему велят, и совсем другое, когда он, как собака подачки, ловит каждое слово своего благодетеля. Каждый его вздох.
— Я, кажется, начинаю тебя понимать. — Псковитинов нахмурился. — Они поднялись по парадной лестнице и свернули к комнатам, предоставленным графом Александру Ивановичу. — Он ловит каждое слово Аракчея, а сам-то граф сейчас не в лучшей форме. Личное горе, плюс лекарства, которыми его потчует Миллер… То есть ты хочешь сказать, что, если Аракчеев в припадке ярости повелит ему порубать в капусту подследственных, Жеребцов не моргнув глазом исполнит повеление, ни на секунду не задумываясь о его незаконности?
— Ну, как-то так.
Войдя в главную гостиную, Псковитинов указал приятелю его спальню, но тот и не подумал туда пройти, вместо этого принявшись за изучение судейского зала. Зашёл в предбанник, в котором должны были дожидаться вызванные на допрос, и, по всей видимости остался доволен увиденным. Вернувшись, рассмотрел судейский стол, сдвинув его поближе к свету, поправил гардины.
Наблюдая, как слуги заносят привезённые вещи, Корытников выбрал себе место возле окна, пожелав, чтобы во время заседания суда оно осталось за ним. В дневное время здесь было удобнее всего рисовать, да и воздух был посвежее.
— О Жеребцове позволю себе напомнить тебе некоторые факты, которые ты, разумеется, знаешь, но, боюсь, недооцениваешь.
— Изволь.
— Дмитрий Сергеевич заступил на должность новгородского губернатора в августе 1818 года, и если я правильно понимаю настоящее состояние дел в губернии, то очень, поверь мне, очень многие прошения, письма, рапорта, да что там, уголовные дела, заведённые во времена его предшественника, за все семь лет правления Жеребцова не были разобраны. Вместо этого он работает на «что прикажете» перед графом. Кстати, благодаря его сиятельству три года назад этой каналье было пожаловано звание действительного статского советника, а ещё через год он был удостоен ордена Святого Владимира 2-й степени, потом Святой Анны 1-й степени! Если когда-нибудь кто-то обратит внимание его сиятельства на то, чем в действительности занимается наш губернатор, у-у-у… — Корытников потряс кулаком в воздухе, как бы призывая на голову ненавистного губернатора праведное возмездие. — Я надеюсь, что рано или поздно эта дрянь в человеческом обличии всё же попадёт на скамью подсудимых. И тогда лично я буду свидетельствовать против него! Не знаю пока, как доказать, но очень скоро я, даст Бог, сумею это сделать, после чего буду свидетельствовать уже с цифрами в руках, в частности, о незаконном повышении размера земских повинностей в нашей губернии. А ведь это повышение происходило за последних семь лет без малого четыре раза.
— Но, прости меня, все эти «незаконные» повышения, как ты говоришь, — не выдержал Псковитинов, — о них ведь все знают, стало быть, тут лишнюю деньгу не утаишь. Да если он только положит хоть копейку из этих денег себе в карман, об этом сразу же станет известно!
— Вот именно, у меня есть неопровержимые доказательства того, что Жеребцов проводит эти избыточные средства по графе «экономия», а сэкономленные деньги у нас традиционно направляются на разного рода строительные работы. Аракчеев ведь всё время что-то строит. А стройка — это такое место, где и сотни, и тысячи, да что там — миллионы могут сгинуть, и следа не останется. Механизм тут простой, он выделяет деньги на конкретное строительство, заранее договариваясь с кем-то из господ, что за этот самый объект отвечают. После чего они покупают худшие материалы, нежели это изначально стоит в смете, направляют для работы на заводы не вольных, а крепостных и солдат-штрафников — тем, разумеется, не платят, деньги опять же делят между собой наш милейший губернатор и его подельники.
Аракчеев привык к Жеребцову, который выполняет его приказания. Нужен кирпич для постройки казарм, Дмитрий Сергеевич строит кирпичный заводик, понадобилось рыть котлованы, он выделяет людей. Разумеется, он доволен таким исполнительным подчинённым и, я готов голову позакладывать, понятия не имеет о его махинациях.
— Но Аракчеев помешен на отчётах, мне говорили, что он прочитывает все письма, адресованные лично ему. — Псковитинов отметил, что его чемоданчик понесли в спальню Корытникова, и крикнул Якову об ошибке.
— Так Жеребцов ему и отчитывается, что, согласно распоряжению за таким-то номером, от такого-то числа, перечислил деньги, значащиеся в реестре как сэкономленные, на строительство домов для такого-то военного поселения, и прислал туда такое-то количество мастеров. Так он тебе и признается, откуда деньги и что за люди!