3. Скалу немалого объема и значительной высоты со всех сторон окружают ущелья недоступной для взгляда глубины и кручи, повсюду не достижимые ни для одного живого существа, кроме разве двух мест на скале, позволяющих не без труда начать восхождение. Есть две дороги, одна из которых поднимается от Асфальтового озера к востоку, и, двигаясь таким образом с запада, по ней сравнительно просто пройти. Другую дорогу называют Змеей, вследствие ее тесноты и многочисленных извивов. При подъеме она вьется по выступам утеса, часто поворачивает вспять, затем снова немного вытягивается и таким образом едва-едва продвигается вперед. Тот, кто пробирается этой дорогой, должен попеременно твердо ставить то одну, то другую ногу. Со всей очевидностью он может представить себе свою гибель, ибо со всех сторон зияют глубины ущелья, способные ужасностью своей смутить любую отвагу. Прошедший по этой дороге 30 стадиев достигает наконец вершины, которая заканчивается не острием, но образует плоскость. Здесь первым заложил крепость первосвященник Йонатан и назвал ее Масадой. Затем укреплением этого места весьма усердно занимался царь Ирод. Вокруг вершины он воздвиг стену из белого камня длиною в семь стадиев, высотою же в двенадцать локтей, а шириною — в восемь и соорудил тридцать семь башен, из которых можно было попасть в жилища, построенные внутри по всей длине стены. А вершину, поскольку земля ее была плодородной и более рыхлой, чем на любой равнине, царь оставил под пашню, с тем чтобы если когда-нибудь станет невозможным доставлять пищу извне, то без этого смогли бы обойтись те, кто вверил свое спасение крепости. Царский дворец он выстроил у западного входа под стеной, окружавшей вершину, с фасадом, обращенным на север. Стена дворца была очень высокая и мощная и имела четыре угловые башни шестидесяти локтей каждая.
Разнообразным и роскошным было убранство внутренних комнат, галерей и бань. Повсюду были возведены колонны, сработанные из цельного камня, стены же и полы в комнатах были украшены каменной мозаикой. Возле каждого жилища, на высоте вокруг царского дворца и перед стеной, он вырубил в скале множество вместительных хранилищ для воды, с тем расчетом, чтобы они могли обеспечить то же ее количество, что и источники. Вырубленная в скале и невидимая снаружи дорога вела из царского дворца на самую вершину. Однако и видимыми дорогами врагам не просто было воспользоваться. Ибо восточный путь, как уже было сказано, благодаря особенностям природы этого места был неприступен, а путь с запада царь перегородил в самом узком месте огромной башней, отстоявшей от вершины не менее чем на тысячу локтей, которую невозможно было ни обойти, ни без труда взять. Да и выйти оттуда тем, кто безопасно проникал в нее, было непросто. Так самой природой и трудом человеческих рук это место было укреплено против вражеских набегов.
4. Имевшиеся внутри припасы еще более поражали своим количеством, а также способностью долго храниться. Там было в избытке хлеба, которого могло хватить надолго, а также вина и масла; стручковых плодов и фиников там тоже было в изобилии. Когда Эльазар вместе с сикариями хитростью овладел крепостью, он застал все это в полном порядке и не нуждающимся в обновлении, хотя со времени заготовления этих припасов до римского завоевания прошло сто лет. Да и римляне оставшиеся плоды нашли неиспорченными. Пожалуй, не будет ошибкой сказать, что причиной столь длительной их сохранности является воздух, который на такой высоте не содержит в себе никаких нечистых земляных примесей. Кроме того, было найдено большое количество разнообразного оружия, припасенного царем, которого хватило бы для 10 000 человек, а также необработанные серебро, медь и свинец. Все эти приготовления были сделаны ввиду серьезных причин. Говорят, Ирод приготовил для себя эту крепость как убежище, ибо подозревал две опасности: прежде всего — со стороны еврейского народа, который мог свергнуть его и вернуть на престол прежних царей. Но большая и серьезнейшая опасность грозила ему со стороны египетской царицы Клеопатры. Она не скрывала своих намерений и постоянно обращалась к Антонию с требованиями убить Ирода и подарить ей Иудейское царство. Опасаясь всего этого, Ирод и построил Масаду, которой впоследствии суждено было стать последним оплотом евреев в войне с римлянами.
5. Когда римский полководец уже окружил снаружи всю эту местность стеной, о чем было сказано ранее, заботясь прежде всего о том, чтобы ни один человек из крепости не мог бежать, он приступил к осаде, найдя единственное место, пригодное для засыпания землей. За башней, которая перегораживала дорогу, ведущую с запада в царский дворец и затем на вершину горы, имелся выступ скалы, который был очень широк и сильно выдавался вперед, но лежал ниже Масады на триста локтей. Он назывался Левком. Поднявшись на этот выступ и заняв его, Сильва приказал воинам делать насыпь. В результате неустанной работы огромного числа людей был построен мощный вал в двести локтей. Однако казалось, что насыпь такой величины недостаточно прочна и не способна выдержать осадные машины. А потому на ней был возведен помост пятидесяти локтей в длину и столько же в ширину из огромных подогнанных друг к другу камней.
Устройство всех прочих осадных приспособлений было подобно тем, которые сначала были придуманы для осад Веспасианом, а затем Титом. Кроме того, была сооружена башня в шестьдесят локтей, целиком обшитая железом, с которой римляне с помощью многочисленных приспособлений метали стрелы и камни и таким образом быстро подавили сражающихся на стене и не позволяли им даже высунуться. В это время, подведя большой таран, Сильва приказал производить частые удары в стену, и хотя с трудом, но ему все же удалось пробить в ней брешь. Но сикарии успели быстро соорудить внутри другую стену, которую никак нельзя было разрушить с помощью осадных машин. Чтобы она была упругой и могла несколько ослаблять силу ударов, они построили ее следующим образом. Положив огромные бревна одно к другому, они скрепили их концы. Два таких параллельных ряда отстояли друг от друга ровно на ширину стены, а промежуток между ними они заполнили землей. Чтобы при этом земля не высыпалась, они связали лежащие в длину бревна с другими, поперечными.
Таким образом, их работа напоминала постройку дома. Удары, наносимые машинами, естественно ослаблялись, а оседающая от сотрясений постройка становилась еще прочнее. Когда Сильва заметил это, то решил, что это укрепление легче будет взять с помощью огня, и приказал солдатам забрасывать его горящими факелами. И действительно, стена, которая была по большей части деревянной, быстро занялась пламенем и, из-за рыхлости своей воспламенившись изнутри, запылала как огромный костер. В начале пожара дул опасный для римлян северный ветер; отклоняя пламя сверху, он обращал его на них. Они уже почти отчаялись, думая, что их машины сгорят вместе со стеной. Но вдруг, словно по божественному провидению, внезапно переменившись, подул южный ветер, и его сильные порывы отбросили пламя в противоположную сторону, прямо на стену, которая и без того уже пылала сверху донизу. Римляне, радуясь божественной помощи, удалились в лагерь, решив на следующий день совершить нападение на врагов. А дабы никто не смог бежать, они усилили ночную стражу.
6. Но ни сам Эльазар не помышлял о бегстве, ни кому-либо другому не позволил бы сделать это. Когда он увидел, что стена сожжена и более нет никакой надежды на спасение или помощь, и ясно представил себе, что в случае победы сделают римляне с сикариями, с их женами и детьми, он решил, что все должны умереть. Считая этот выход в создавшемся положении наилучшим, он собрал самых отважных из своих товарищей и стал ободрять их на этот шаг следующими словами: «Уже давно, храбрые мужи, приняли мы решение не быть рабами ни римлян, ни кого бы то ни было, но только Бога (ибо Он один истинный и справедливый Господин над людьми). Именно сейчас пришло время, которое обязывает нас на деле доказать верность своему решению. Не посрамим же себя в этом, и если уж мы не потерпели рабства и прежде, когда оно ничем не грозило нам, то тем более теперь, когда вместе с ним нас ожидает ужаснейшее отмщение, если мы попадем в руки римлян живыми. Ибо и восстали мы первыми, и последними продолжаем вести борьбу. Я считаю, что по милости Божией дарована нам, до сих пор свободным, возможность достойно умереть, чего не удавалось другим, которых заставали врасплох. Нам наперед ясно, что завтра мы попадем в плен, но мы вольны избрать для себя славную смерть вместе с самыми дорогими людьми. Ибо в этом враги не могут нам помешать, как бы они ни желали взять нас живыми. К тому же нам уже не одолеть их в сражении. Ибо еще в самом начале, когда для нас и наших соотечественников, пожелавших сразиться за свободу, все складывалось тяжело и более благоприятно для наших врагов, следовало угадывать в этом Божий замысел и понимать, что Он обрек на уничтожение некогда любезный Ему еврейский народ. Ведь если бы Он оставался милостивым к нам или по крайней мере не так сильно гневался на нас, то не попустил бы гибели стольких людей и не предал бы Своего священного народа врагам на сожжение и уничтожение.
Получается, что из всего еврейского народа мы одни возымели надежду на то, что уцелеем и сохраним свободу, словно мы безгрешны пред Богом и непричастны к беззакониям, в то время как мы и других этому научили. Между тем вы видите, как Бог сокрушает нас в этих тщетных надеждах и ставит перед неизбежностью перенести ужасы большие, чем любые наши ожидания. Ибо нашему спасению не помогла ни защищенность этого места, ни изобилие припасов и огромное количество оружия, ни все прочие приготовления, имеющиеся у нас в избытке. Ясно, что сам Бог лишает нас надежды на спасение. Ибо пламя, которое было устремлено на врагов, не само по себе обратилось на выстроенную нами стену, но это гнев Божий, карающий нас за многочисленные преступления, которые мы в своем безумии дерзнули совершить против своих соплеменников. И пусть мы сами понесем наказание, но не перед римлянами, злейшими нашими врагами, а перед Богом. Его наказание не так страшно, как наказание врагов. Пусть жены наши умрут неопозоренными и дети наши — не изведавшими рабства. И вслед за ними окажем и мы друг другу достойную милость, сохранив тем самым свободу как величественное себе надгробие. Но прежде и имущество наше, и всю крепость пускай истребит огонь. Я прекрасно знаю, как будут огорчены римляне, если не овладеют нами и обманутся в своих надеждах на добычу. Мы оставим только съестные припасы, ибо после нашей смерти они будут свидетельствовать о том, что мы были побеждены не нуждой, но, как и решились с самого начала, предпочли смерть рабству».
7. Так говорил Эльазар, но не находил в этом понимания у всех присутствующих. Одни спешили подчиниться и чуть ли не преисполнились радости, считая смерть благом, другие же, менее стойкие, проникались жалостью к своим женам и семьям и, так или иначе усматривая в глазах друг друга свою неминуемую гибель, слезами выражали свое внутреннее несогласие. Увидев этих напуганных и в душе подавленных величием его замысла людей, Эльазар испугался, как бы своими мольбами и плачем они не смутили и тех, кто мужественно выслушал его слова. А потому он не оставил своих призывов, но ободрился и, исполненный великой решимости, взялся произнести возвышенную речь о бессмертии души. Громко воскликнув и в упор посмотрев на плачущих, он сказал: «Право, я жестоко ошибся, считая, что погибаю в борьбе за свободу вместе с мужами доблестными, решившими жить достойно или же принять смерть. Вы же, как оказалось, не отличаетесь от прочих ни доблестью, ни отвагой. Даже смерти во избавление от величайших несчастий боитесь вы, в то время как ради этого не стоит медлить или дожидаться указания. Ибо с незапамятных времен существует отеческая мудрость и божественные поучения, подтвержденные делами и мыслями наших предков, которые от самого раннего пробуждения сознания наставляют нас в том, что для людей несчастие — жизнь, а не смерть. Ибо смерть, предоставляя душам свободу, позволяет им переселиться в место родное и чистое, где они будут нечувствительны к любому несчастию. Но до тех пор пока они заключены в оковы смертного тела и преисполнены вместе с ним его же страданиями, они, поистине сказать, мертвы, ибо не пристало божественному сообщаться со смертным.
Однако душа, даже заключенная в теле, способна на многое, потому что превращает его в свое восприимчивое орудие, наделенное чувствами, которым движет и заставляет далеко превосходить смертное его естество. А кроме того, когда она, освободившись от увлекающей ее к земле и опостылевшей тяжести, достигает своей родной обители, именно тогда она и приобщается блаженной мощи и ничем не стесняемой силы и пребывает невидимой для человеческих глаз, как и сам Бог. Ведь незрима она и во время пребывания в теле: незаметно приходит, невидимая снова покидает его и тогда, поскольку только она имеет нетленное естество, становится для тела причиной распада. Ведь чего ни коснется душа, все живет и исполняется сил, и стоит ей уйти — чахнет и умирает — такова заключенная в ней сила бессмертия. Пусть же наивернейшим свидетельством нам в этом будет сон, в котором души, не облеченные телами, обретают сладчайшее успокоение, ибо становятся сами по себе. Тогда они имеют общение с Богом, Которому сородственны, и предвещают многое из грядущих событий. Неужто следует бояться смерти тем, кто любит успокоение, наступающее во сне? Разве не безрассудно то, что стремящиеся к свободе при жизни отказывают себе в вечной свободе? Посему следовало нам, сызмальства воспитанным в этом у себя на родине, быть и для других примером готовности к смерти. А кроме того, если мы нуждаемся в заверениях от других народов, то обратимся к индусам, которые, быть может, научат нас мудрости. Ведь они, будучи людьми благородными, проживают время земной жизни нехотя, как бы отбывая некую принудительную повинность природе, и поспешают отделиться душой от тела. Никакая напасть не понуждает их и не подгоняет, но из жажды бессмертного бытия они объявляют всем прочим людям, что намерены уйти, и никто не препятствует им, но, напротив, все почитают их счастливцами и каждый передает с ними послание к своим умершим родственникам.
Так веруют они в то, что душам с несомненной истинностью уготовано совместное существование. Выслушав же данные им поручения, они предают тело огню, чтобы как можно более тщательно отделить душу от тела, и, прославляемые всеми, умирают. Родным и близким гораздо легче провожать их на смерть, чем в дальнее странствие каких-то других своих сограждан. И оплакивают они самих себя, их же считают блаженными, поскольку они уже обретают бессмертное звание. Разве не постыдно для нас считаться хуже индусов и из-за собственного малодушия бессовестно глумиться над отеческими законами, которые даны нам всем народам на удивление? Но и напротив, даже если изначально мы научены противоположному, что будто бы для людей жизнь есть величайшее благо, а несчастие — смерть, то и тогда настоящее положение побуждает нас принять ее с легким сердцем, поскольку мы обретем смерть по необходимости, по воле Божией. Ибо, сдается, давно уже Бог назначил всему еврейскому роду сей жребий — чтобы мы исчезли с лица земли, поскольку не стремились всем сердцем предаваться Ему. Не возлагайте поэтому вину на себя самих и не благодарите римлян, что война против них ввергла нас всех в погибель. Ибо случилось все это не вследствие их могущества, но причина сильнейшая принесла им видимость победы. Разве от римских мечей погибли евреи в Кесарии, когда и не собирались предавать интересы римлян, однако во время празднования субботы на них напала кесарийская чернь и перерезала беззащитных вместе с женами и детьми, не обращая внимания даже на римлян, которые считали врагами лишь отложившихся, таких, как мы? Но можно сказать, что у жителей Кесарии была давняя неприязнь к евреям, жившим у них, и, улучив момент, они выместили старую злобу. Что же тогда сказать об евреях в Скифополе? Ведь в угоду эллинам они дерзнули воевать против нас, а не бороться против римлян вместе с единоплеменниками. Много же пользы было им от преданности и доверия к римлянам, если ими же они и были беспощадно истреблены вместе со всеми своими семействами, получив таким образом награду за помощь римлянам в этой войне. Ведь что помешали они сделать нам по отношению к римлянам, то и претерпели сами как бы по собственной воле. Долго можно было бы говорить о каждом отдельном случае. Но знайте, что из сирийских городов нет такого, который не истребил бы проживающих в нем евреев, хотя они были нам врагами более, чем римлянам. Так, жители Дамаска, не сумев даже выдумать благовидного предлога, устроили в своем городе кровавую бойню и умертвили 18 000 евреев вместе с женами и семьями.
В Египте, как мы знаем, число издевательски убитых превысило 60 000 человек. Они-то, скорее всего, погибли потому, что в чужой земле не сумели найти, чем противостоять врагам, но для тех, кто у себя дома поднялся на войну с римлянами и мог иметь твердую надежду на победу, в том не было недостатка. Ведь и оружие, и стены, и неприступные крепости, и мужество, ради свободы не знающее страха, укрепили всех в мысли об отложении. Но всего этого хватило лишь на краткое время, и, хотя мы исполнились гордых надежд, это оказалось только началом еще больших несчастий. Все было захвачено и все досталось врагам, словно собранное для пущего прославления их победы, а не для спасения тех, кто все это для себя приготовил.
Счастливцами следует считать павших в битвах (ибо они погибли, защищая свободу, и не предали ее); но разве можно не пожалеть оказавшихся в руках у римлян? И кто не поспешит принять смерть ради избавления от такой участи? Из них одни умерли под пытками, истязаемые огнем и бичами, другие же, наполовину съеденные зверями, на потеху и смех врагам оставлены в живых для вторичного съедения. Из них еще можно застать в живых несчастнейших, которые непрестанно молят, но не могут обрести смерть. И где город великий, мать всего народа еврейского, обнесенный множеством стен, защищенный столькими цитаделями и сторожевыми башнями, с трудом вместивший все приготовленное к войне, имевший тысячи защитников, сражавшихся за него? Куда исчез этот город, удостоенный быть обиталищем Бога? Он уничтожен с корнем, до основания, и только памятью о нем остается лагерь разрушивших его, еще стоящий на развалинах. На пепелище Храма сидят несчастные старики и несколько женщин, оставленных врагами ради удовлетворения постыдной похоти. Кто из нас, переживая все это в душе, даже если получит возможность жить в безопасности, в состоянии будет видеть свет солнца? Кто настолько враждебен своему отечеству или настолько труслив и привязан к жизни, что не раскаивается и в том, что до сих пор жив?
О если бы все мы умерли, не увидев этот священный город в руинах от рук врагов и святой Храм столь святотатственно попранным! Тогда нас окрылила благородная надежда на то, что мы вскоре сможем отомстить за него врагам. Но теперь, когда она исчезла и мы остались одни перед лицом неумолимого рока, поспешим же достойно умереть! Смилуемся над самими собой, над детьми и женами, пока еще способны сами проявить к себе милосердие. Ибо для смерти рождены и мы, и те, кто родился от нас, и даже наисчастливейшим не избежать ее. Для людей насилие, рабство, вид женщин, которых вместе с детьми ведут на поругание, не есть данное от природы зло, но все это из-за собственного малодушия претерпевают те, кто вовремя не пожелал умереть. Мы, похваляясь своим мужеством, восстали против римлян и после этого в последний раз не послушались сейчас тех, кто призывал нас к свободе. Разве кто-то не знает, каковым будет гнев римлян, если они возьмут нас живыми? Несчастны юноши, которым их телесных сил достанет на длительные мучения; горе старикам, возраст которых не способен к перенесению страданий. Кто-то увидит, как поведут насиловать его жену, услышит крик своего ребенка, призывающего отца, связанного по рукам. Но пока эти руки свободны и держат меч, пусть сослужат они нам верную службу. Умрем же не порабощенные врагом! Уйдем из жизни свободные вместе с женами и детьми. Так повелевает нам Закон, и об этом умоляют нас жены и дети. Необходимость этого ниспослал нам Бог, римляне же хотят противного этому. Они боятся, как бы кто из нас не погиб до пленения. Посему поспешим же вместо ожидаемого ими взятия нас в плен поразить их своею смертью и своим мужеством привести в изумление!»
IX
1. Он хотел и далее ободрять их, но все в один голос прервали Эльазара и стали торопить его приступить к делу. Они расходились, исполненные какой-то беззаветной решимости, словно одержимые демоном, и стремились опередить друг друга, поскольку считали, что доказывают свое мужество и готовность тем, что не оказались замеченными в числе последних: столь великое овладело всеми желание убивать своих жен, детей и самих себя. И даже тогда, когда они приступили к делу, ярость их, как можно было бы ожидать, не ослабла. Они оставались непреклонными в своем решении, которое приняли, слушая слова Эльазара. И хотя по-прежнему они испытывали чувство нежной любви к своим семьям, но верх брал рассудок, подсказавший им как бы наиважнейшее для самых любимых людей. Они обнимали и целовали жен, ласкали детей, запечатлевая последние поцелуи и плача, но при этом, действуя словно чужими руками, приступили к исполнению своего замысла.
При мысли о том, какие несчастия придется претерпеть, оказавшись в руках у римлян, они признавали необходимость самоубийства и утешались этим. В итоге никто не оказался малодушным для деяния столь дерзкого. Все умертвили ближайших родственников одного за другим. Несчастные по воле рока! Им казалось, что убить собственноручно жену и детей есть наименьшее из зол. Вслед за тем, более неспособные выносить весь ужас совершенного и считая, что поступают по отношению к убитым несправедливо, если пережили их хотя бы на некоторое время, они спешно свалили в одну кучу все свое добро, подожгли его и, избрав по жребию из своего числа десять человек, будущих своих убийц, покрыли собственными телами лежащих на земле жен и детей, обхватив их руками и предоставив исполнителям оказать им эту ужасную услугу.
Те же, без содрогания умертвив всех, на таких же условиях постановили метать жребий между собой, чтобы тот, кому он выпадет, заколов остальных девятерых, зарезал бы тут же и самого себя. Все были твердо убеждены, что нет разницы, кому исполнять, а кому принимать смерть. В конце концов все прочие подставили горло под нож, а оставшийся последним осмотрел во множестве лежавших вокруг, не остался ли еще где-нибудь при этом великом избиении кто-то, кому требуется его помощь, и как только убедился, что все мертвы, поджег дворец, твердой рукой вонзил в себя меч по самую рукоять и упал подле своих родственников. Они погибли в убеждении, что ни одной живой души не останется в руках у римлян. Но оказалось, что какая-то старуха и еще одна женщина, родственница Эльазара, выделявшаяся среди большинства женщин умом и воспитанием, а также пятеро малолетних детей спрятались в подземном канале, доставлявшем питьевую воду. Число же остальных, пожелавших умереть, считая с женщинами и детьми, составило 960 человек. Это ужасное событие совершилось в 15-й день месяца Ксантика.
2. Римляне в ожидании сражения рано утром были наготове и, наведя мосты от земляных насыпей к подступам, приступили к штурму, но, не увидев ни единого из врагов, а вместо этого повсюду гнетущее опустошение, в крепости пожар и безмолвие, недоумевали, что могло произойти. Наконец они издали боевой клич, как при начале штурма, ожидая, не вызовут ли тем самым ответных действий изнутри. Крик услышали женщины и, выйдя из подземелья, принялись рассказывать римлянам о том, как это произошло. Причем одна из них в подробностях описывала все, о чем уже было сказано, и каким образом это было совершено. Римляне почти не обратили на нее внимания, поскольку не верили в такое величие их подвига. Они принялись тушить пожар и вскоре, проложив себе дорогу через огонь, оказались во внутренности дворца. И когда они наткнулись на множество убитых, то не испытывали чувства как при виде врагов, но поразились благородству решения этих людей и их несокрушимому презрению к смерти при исполнении собственного замысла.
X
1. Когда таким образом крепость была взята, полководец оставил там гарнизон, а сам с основными силами двинулся в Кесарию. Ибо в этой стране не оставалось уже ни единого врага, но вся она была покорена в ходе длительной войны, которая даже в самых отдаленных местах дала почувствовать евреям страшную опасность возмущения против римлян. Кроме того, и в Александрии Египетской после этого случилась массовая гибель евреев. Ведь некоторые из восставших сикариев сумели бежать туда и не удовольствовались своим спасением, но снова взялись за введение новшеств. Они убеждали многих из тех, кто дал им приют, добиваться свободы и считать, что римляне ничуть не лучше евреев и что только Бога следует почитать своим повелителем. Когда же некоторые из знатных евреев воспротивились им, они перебили одних, а других стали преследовать, понуждая к восстанию.
Видя затеваемую смуту, знатнейшие члены совета сочли, что уже более небезопасно попустительствовать им, и, созвав всех евреев в собрание, изобличили безумие сикариев, доказывая, что те являются виновниками всех бед. И вот теперь, говорили они, когда они избежали гибели, но еще не имеют твердой уверенности в своей свободе (ибо как только про них узнают римляне, то тут же казнят их), они навлекают положенные им несчастия на головы тех, кто ни в чем предосудительном не замешан. Кроме того, они призывали народ остерегаться гибели, которая исходит от сикариев, а также признать необходимость выдачи их римлянам. Осознавая степень опасности, евреи вняли их словам, с величайшим гневом набросились на сикариев и захватили их. Из них тут же было взято 600 человек, а те, которым удалось бежать в Египет, в тамошние Фивы, вскоре были схвачены и доставлены обратно. Надо признать, что среди них не было ни одного, кто не поражал бы упорством и еще — то ли безумием, то ли твердостью духа. Когда их подвергали всевозможным пыткам и телесным истязаниям с тем только лишь, чтобы заставить их признать своим повелителем Цезаря, никто из них не отступился и не обнаружил даже желания произнести это, но все оставались непреклонны, словно их тела были бесчувственны, и чуть ли не с радостью в душе они принимали пытки и пламя. Более же всего поразило зрителей несвойственное возрасту упорство детей. Ибо не нашлось ни единого среди них, которого заставили бы признать Цезаря своим повелителем. Настолько, как видно, дерзновенная отвага превозмогла телесную немощь.
2. Александрией тогда управлял Луп, который сразу известил Цезаря об этом волнении. И он, видя неизбывную склонность евреев к мятежам и опасаясь, как бы они, собравшись вместе, снова не сговорились и не привлекли кого-нибудь еще на свою сторону, повелел Лупу снести иудейский храм в так называемом Онийском округе. Этот храм находился в Египте. Он был основан и получил свое название по следующей причине. Хонио, сын Шимона, один из иерусалимских первосвященников, бежал от воевавшего против евреев сирийского царя Антиоха и прибыл в Александрию. Принятый Птолемеем благосклонно вследствие вражды последнего с Антиохом, он сказал, что сделает его союзником весь еврейский народ, если тот послушается его советов. Когда царь согласился сделать все, что в его силах, тот попросил позволения где-нибудь в Египте соорудить храм и разрешить ему вести там богослужение по древнему обычаю. Ведь таким образом против Антиоха, который опустошил Иерусалимский Храм, евреи станут бороться еще решительнее, а к самому Птолемею почувствуют большую преданность и во множестве стекутся туда, чтобы почитать Бога в безопасности.
3. Убежденный этими словами, Птолемей предоставил ему место, расположенное в ста восьмидесяти стадиях от Мемфиса. Этот холм назывался Гелиопольский. И, возведя укрепления, Хонио соорудил там храм, непохожий на Иерусалимский, но подобно башне — из огромных камней, возвышавшийся на шестьдесят локтей. Жертвеннику, однако, он придал форму Иерусалимского и украсил дарами похожим образом, за исключением формы светильника. Он не стал делать его большим, но изготовил из золота испускавшую сияние лампаду и подвесил ее на золотую цепь. Все освещенное место он окружил стеной из обожженного кирпича и в ней соорудил каменные ворота. Царь также даровал храму большой участок земли для получения денежного дохода, чтобы и священники жили безбедно и чтобы не нуждаться ни в чем при отправлении богослужения. Но Хонио сделал все это не из добрых намерений: в нем жил дух соперничества по отношению к иерусалимским евреям, поскольку он не мог забыть их ненависть к нему за его бегство. Он считал, что, соорудив этот храм, привлечет к нему значительное число евреев. Существовало же и некое древнее пророчество, явившееся за 600 лет до того времени, у пророка по имени Йешайаху (Исайя), который предсказал сооружение храма в Египте мужем иудейским. Таким образом был построен этот храм.
4. Луп, правитель Александрии, получив от Цезаря предписание, прийдя в храм, изъял некоторые священные дары и запер его. После скорой смерти Лупа принявший прокураторство Паулин ничего не оставил из священных приношений, пригрозив священникам жестоким наказанием, если они что-нибудь утаят, и запретил посещать храм евреям, которые желали строго по обычаю почитать Бога. Он запер ворота и сделал храм совершенно недоступным, чтобы в этом месте не осталось более и следа от былого почитания Бога. От постройки и до закрытия храма прошло 343 года.
XI
1. Безумие сикариев охватило, подобно болезни, и Кирену с близлежащими городами. Ведь бежавший туда Йонатан, человек весьма низкий, ткач по ремеслу, смог привлечь на свою сторону немало людей из беднейшего населения и вывел их в пустыню, обещая показать знамения и чудеса. Совершая все это и занимаясь обманами, он оставался незамеченным для большинства, но наиболее почтенные из киренских евреев о его уходе и намерениях известили правителя Ливийского Пентаполя Катулла. И тот, отправив всадников и пехоту, без труда овладел безоружными. Большинство были убиты на месте, остальных же, схваченных живьем, привели к Катуллу. Главный зачинщик, Йонатан, тогда скрылся, но после длительного и весьма тщательного розыска по всей стране был схвачен. И приведенный к правителю, он принялся изобретать причины для избавления от наказания и таким образом подал Катуллу основание для незаконных действий, поскольку оклеветал богатейших из евреев, что они будто бы наставили его так поступить.
2. Катулл воспринял клевету с большим воодушевлением. Он представил все делом огромной важности, весьма преувеличив опасность, дабы могло показаться, что и сам он вынес на своих плечах нечто подобное Иудейской войне. Но воистину ужаснее было то, что он, помимо своей легковерности, еще и наставлял сикариев в их лжи. Так, он приказал, чтобы Йонатан назвал имя некоего Александра из евреев, с которым Катулл столкнулся давно и с тех пор открыто ненавидел его. Также он впутал в обвинение и жену Александра Беренику. Катулл казнил их в первую очередь, а вслед за ними умертвил всех наиболее состоятельных евреев числом около 3000. И все это, как он считал, свершается безнаказанно, поскольку он лишал их имущества, записывая его в доходы Цезаря.
3. А для того чтобы кто-нибудь из евреев не изобличил его беззаконий, он пошел еще дальше в своей лжи и убедил Йонатана и некоторых из взятых вместе с ним обвинить в мятеже наиболее влиятельных евреев в Александрии и Риме. Одним из этих коварно обвиненных людей был Йосеф, написавший эту историю. Но для Катулла его происки обернулись иным, нежели он ожидал. Он прибыл в Рим, ведя в кандалах Йонатана и его сообщников и думая, что подложные обвинения, созданные им в собственных интересах, положат конец расследованию. Но Веспасиан, которому дело показалось подозрительным, возобновил дознание, и когда убедился, что обвинение, возведенное на этих людей, безосновательно, то по настоянию Тита освободил их от подозрений, Йонатана же подверг подобающему наказанию: тот был предан бичеванию и потом сожжен заживо.
4. По великодушию императоров Катуллу в то время удалось избежать осуждения. Но вскоре, заболев сложной и трудноизлечимой болезнью, он умер в мучениях, страдая не только от телесного недуга, но еще более вследствие душевной болезни. Его мучили страхи, он непрестанно кричал, что видит рядом с собой призраки убитых им людей, и, неспособный овладеть собой, вскакивал с ложа, словно к нему применяли пытки и пламя. Болезнь постоянно усиливалась. В конце концов у него выпали гниющие внутренности. И так он умер, красноречивее, чем кто-либо другой, свидетельствуя, что провидение Божие карает злодеев.