3. Тит предпринял, как было намечено, путешествие в Египет. Он быстро преодолел пустыню и пришел в Александрию. Собираясь отплыть в Италию, он отослал каждый из сопровождавших его легионов туда, откуда тот прибыл, — Пятый в Мисию, Пятнадцатый — в Паннонию. Выбрав из пленников вожаков, Шимона и Йоханана, и кроме них 700 человек, отличавшихся своим ростом и красотой, он приказал немедленно доставить их в Италию, желая провести их в триумфальном шествии. Он успешно совершил морское путешествие. Рим в ожидании Тита готовился встретить его так же, как и его отца. Но самый почетный прием оказал Титу сам Веспасиан, выехавший ему навстречу. Множеству горожан доставляло какую-то божественную радость видеть уже всех троих вместе. По прошествии нескольких дней они решили устроить единый и общий триумф для чествования своих подвигов, хотя сенат проголосовал за отдельный триумф для каждого из них. Поскольку день, назначенный для празднования победы, был известен заранее, никто из бесчисленного населения столицы не остался дома. Вышедшие на улицу заполнили все места, где только можно было стоять, оставив лишь необходимое пространство для прохождения выставленного на обозрение.
4. Еще ночью все войско, построенное в боевые порядки по центуриям, под началом своих командиров было выведено и находилось у ворот, но не у Верхнего дворца, а вблизи храма Исиды (ибо в эту ночь императоры отдыхали там), и с наступлением утра Веспасиан и Тит появились увенчанные лавром, облаченные по обычаю в пурпурные одежды и направились к портику Октавии. Там ожидал их прибытия сенат, высшие чиновники и знатнейшие всадники. Перед портиком соорудили трибуну, где для них были поставлены кресла из слоновой кости, на которые по прибытии они воссели. И тотчас воины разразились радостными криками, дружно свидетельствуя о многочисленных их доблестях. Воины тоже были без оружия, в шелковых одеждах и лавровых венках.
Выслушав их приветствия, хотя они и желали продолжать, Веспасиан сделал им знак замолчать. И как только наступило всеобщее спокойствие, он встал и, покрыв голову, сотворил полагающиеся по обычаю молитвы. Точно так же помолился и Тит. После этого Веспасиан произнес краткую речь перед всем войском и отпустил солдат на пиршество, по обыкновению устраиваемое в таких случаях самими императорами, а сам направился к воротам, получившим свое название вследствие того, что через них всегда проходили триумфальные шествия. Там императоры сперва вкусили пищи, затем облачились в триумфальные одежды и, принеся жертвы богам, статуи которых были поставлены у ворот, открыли триумфальное шествие, проходившее мимо театров, чтобы народ мог больше увидеть.
5. Невозможно достойным образом описать разнообразие этих зрелищ и великолепие во всем, что только можно себе представить, — в произведениях искусства, в размерах богатства, в изобилии природных диковин. Ибо почти все, что когда-либо по отдельности было приобретено состоятельными людьми и у других вызывало восхищение, все это, в тот день собранное вместе, свидетельствовало о величии Римского государства. Изобилие всевозможных изделий из серебра, золота и слоновой кости словно не было уготованным для праздника, но, можно сказать, разливалось рекой. Одни одежды из редчайших пурпурных тканей, другие — испещренные тончайшим узором вавилонского искусства, блестящие самоцветы, украшающие золотые венки и другие изделия, — все это в таком количестве проплывало перед глазами, что, казалось, напрасно мы почитаем что-то из того за редкость. Несли и статуи богов, поразительные по своим размерам, исполненные с величайшим искусством, и не было среди них ни одной, сделанной из недорогого материала.
Вели животных разных пород, причем всякое из них было убрано особо. И множество людей, несущих все это по отдельности, также было одето в пурпурные и златотканые одежды. Особым богатством и великолепием отличались наряды тех, кто был назначен для участия в шествии. Притом даже из пленников не было людей плохо одетых, но пестрота одежд и их разноцветное великолепие скрадывали чувство отвращения, внушаемое их изможденными телами. Но наибольшее удивление производило устройство переносных полотнищ. Ввиду их размеров следовало быть осторожным, чтобы на полном ходу не столкнуться с ними. Многие из них имели два или три ряда в высоту. Дух захватывало от восторга при виде великолепия их убранства. На большинстве из них были натянуты золотые ткани, и все увешаны были золотом и слоновой костью. В многочисленных картинах война, изображенная на всех по-разному, представляла собой правдоподобнейшее зрелище. Можно было видеть, как опустошается счастливейшая страна, как истребляются целые фаланги неприятелей, как одни бегут, а другие уводятся в плен, как проламываются высочайшие стены под ударами машин, как сдаются сторожевые укрепления, как поверх обводных стен берутся штурмом многолюдные города, как войско врывается в город и повсюду учиняет резню, как поднимаются в мольбе руки побежденных, как в храмы врывается огонь и дома обрушиваются на своих хозяев и как за всеобщим опустошением и разорением реки текут, не орошая поля и не давая влагу человеку или скоту, но разливаются по земле, повсюду еще объятой пламенем. Ибо все это навлекали на себя евреи, вступая в эту войну. Художественное мастерство и громадность этих сооружений для незнавших представляли эти события так, словно они сами при сем присутствовали. На каждом из полотнищ был изображен предводитель завоеванного города и каким образом он был захвачен. Затем следовало множество кораблей.
Прочую добычу несли в беспорядке, но из всего выделялось взятое в Иерусалимском Храме — золотой стол весом в несколько талантов и светильник, также сделанный из золота, но по форме отличный от тех, которые употребляются у нас. Серединный подсвечник представлял собой массивный стержень, исходивший от основания. От него отходили тонкие ветви, расположением похожие на трезубец, и к каждой из них сверху была прикреплена лампадка. Было их семь, указывавших на почитание седьмицы у евреев. Последним из добычи несли еврейский Закон. За всем этим шло множество людей, несущих статуи богини победы. Все статуи были сделаны из золота и слоновой кости. Сразу за ними первым ехал Веспасиан, потом Тит и рядом Домициан, облаченный и сам в великолепные одежды, и на коне, также достойном восхищения.
6. Шествие завершилось у храма Зевса Капитолийского, где подошедшие участники остановились, потому что с древних времен существовал обычай ожидать там, пока не будет объявлено о смерти вражеского вождя. Им был Шимон, сын Гиоры, участвовавший в шествии среди пленников. В то время, связанного веревками, его волокли в предназначенное место на форуме. При этом сопровождавшие жестоко избивали его. По римскому обычаю там полагалось умерщвлять осужденных на смерть за злодеяния. После того как было объявлено, что Шимону пришел конец и поднялось всеобщее ликование, они приступили к жертвоприношениям. И, совершив с установленными молитвами при благих предзнаменованиях, императоры возвратились во дворец. Некоторых они пригласили к своему столу, у всех же остальных дома были приготовлены праздничные пиршества. Ибо для римской столицы тот день был праздником — и не только чествованием победы войска над неприятелем, но и прекращением внутренних распрей и зарей надежд на лучшее будущее.
7. После триумфов и упрочения установившейся римской власти Веспасиан решил построить святилище богине Мира. Оно было закончено очень быстро и превосходило всякое человеческое разумение. Употребив неимоверные средства из казны, а также еще и доставшиеся ему плоды былых побед, он украсил его произведениями изобразительного и ваятельного искусства. В тот храм были привезены и установлены вещи, ради созерцания которых люди путешествовали прежде по всей земле, желая повидать, что у кого имеется. Там же он поместил и золотые предметы из Иерусалимского Храма, поскольку ценил их очень высоко. Закон же и пурпурные завесы Святая Святых он приказал отправить во дворец и хранить там.
VI
1. Посланный в Иудею легатом Луцилий Басс, получив от Цереалия Вителлиана войско, с имеющимися силами овладел крепостью Геродион и тамошним гарнизоном. После этого, взяв всех, сколько было, солдат (а значительная часть войска была разрознена), а также из легионов — Десятый, он решил предпринять поход против Махора. Взять эту крепость было насущной необходимостью, ибо жители Махора могли воспользоваться сильными укреплениями и поднять многих на восстание. Природа этого места весьма располагала к тому, чтобы удерживающим крепость внушить прочную надежду на спасение, а в осаждающих посеять нерешительность и страх. Это место было обнесено стеной и представляло собой скалистый холм, вздымающийся на огромную высоту, так что еще и вследствие этого оно было неодолимо. Но природа сделала его также и неприступным, ибо со всех сторон крепость окружена пропастями, непроницаемыми для зрения, не позволяющими с легкостью перебраться на другую сторону; засыпать же эти пропасти невозможно. Одна, ограничивающая крепость с запада, простирается на 60 стадиев, образуя в конце Асфальтовое озеро (в том самом месте, где и Махор поднимается на самую большую высоту). Другие же впадины, идущие с севера на юг, уступают по протяженности только что упомянутой, но столь же неудобны для штурма. Глубина же впадины на востоке составляет не менее 100 локтей, и в конце она примыкает к возвышенности, лежащей напротив Махора.
2. Приметив особенности этого места, еврейский царь Александр первым заложил там крепость, которую затем разрушил Габиний, когда воевал против Аристобула. Ирод же во время своего царствования посчитал, что это место более, чем какое-либо другое, заслуживает внимания и строительства укреплений, особенно ввиду соседства арабов, ибо, имея виды на их земли, он полагал его удобным для достижения своих целей. Посему, окружив обширное пространство стеной и башнями, он основал там город, из которого крутой подъем вел в цитадель. Кроме того, и вокруг вершины он воздвиг стену и расположил по углам башни высотою в 160 локтей каждая. Внутри обводных стен он построил роскошный дворец с просторными и великолепными покоями, соорудив в наиболее удобных местах многочисленные цистерны для сбора и хранения обильных запасов воды. Тем самым он словно соперничал с природою в том, чтобы естественную неприступность места самому превзойти строительством искусственных сооружений. К тому же он поместил там огромный запас стрел и машин и задумал обзавестись всем, что дало бы возможность жителям ни в чем не испытывать нужды при длительной осаде.
3. Во дворце росла рута, удивительная по своим размерам. Ни высотой, ни раскидистостью она не уступала фиговому дереву. Говорили, что она росла там со времен Ирода и наверняка простояла бы и долее, но была срублена занявшими это место евреями. В ущелье, которое ограничивает город с севера, есть некое место, называемое Беара (пламя). Оно производит одноименный ему корень. По цвету корень похож на пламя, но по вечерам, когда он испускает сияние, приблизившимся к нему и желающим сорвать его сделать это не просто, поскольку он ускользает и не остается на месте, пока какая-нибудь женщина не польет его куриной или месячной кровью. Но и тогда те, кто прикоснется к нему, обретут верную смерть, если не будут нести корень так, чтобы он свешивался с руки. Безопасно добыть его можно и другим способом, который заключается в следующем. Его обкапывают вокруг так, чтобы самая малая часть корня оставалась скрытой землей, затем к нему привязывают собаку, и, когда она устремляется за привязавшим ее, корень легко извлекается из земли, собака же тотчас умирает, как бы вместо того, кто хотел взять это растение. И после этого нет никакой опасности для тех, кто берет его. Добывать его, несмотря даже на такие опасности, стоит из-за одного-единственного свойства. Ибо так называемых демонов (они же суть духи злых людей), вселяющихся в живых и умерщвляющих тех, кто не находит спасительного средства, этот корень немедленно изгоняет, даже если его только подносят к больным. В том месте бьют и горячие источники, воды которых на вкус сильно различаются между собой. Некоторые из них горькие, другие же совершенно пресные. Многие источники холодных вод в самых низких местах имеют близко расположенные ключи; однако еще более удивительно вот что: неподалеку видна какая-то пещера не очень большой глубины, но скрытая нависающей скалой. Над ней выступают как бы две женские груди на небольшом расстоянии одна от другой, причем из одной бьет очень холодный, а из другой очень горячий ключ. Смешиваясь, они доставляют наиприятнейшее и исцеляющее болезни купание, полезное в особенности для нервов. В этой местности есть также серные и квасцовые рудники.
4. Басс, повсюду осмотрев ту местность, принял решение сделать подход к крепости, засыпав землей природную впадину с востока. Он вел земляные работы, прилагая все усилия к тому, чтобы как можно скорее возвести валы и с их помощью облегчить себе осаду. Тогда осажденные жители из евреев, сами отделив себя от прибывших извне, принудили последних оставаться в Нижнем городе и первыми встретить опасность, ибо и без того почитали их сбродом; а сами, захватив Верхний город, находились там, полагаясь на мощь укреплений и уповая на спасение: ибо они рассчитывали, что будут прощены, если сдадут крепость римлянам. Но сперва они хотели на опыте убедиться в тщетности надежд на то, что им удастся избежать захвата крепости. Потому-то всякий день они совершали дерзкие вылазки и, вступая в схватки с попавшимися им римлянами, сами в большом количестве гибли, но убивали также и многих римлян.
Тем, кому достанется большая победа, всегда распоряжался случай: евреям, если они заставали римлян врасплох, и римлянам — если с насыпей они прежде замечали приготовления к вылазке и встречали ее во всеоружии. При таком положении дел осада не смогла бы достигнуть своей цели. Но одно событие, произошедшее по счастливой случайности, неожиданно поставило евреев перед необходимостью сдать крепость. Среди осажденных был юноша по имени Эльазар, до отважности храбрый и искусный в сражениях. Он всегда отличался в вылазках, ободряя многих выбегать за городскую стену и препятствовать римлянам в насыпании вала. В битвах он наносил осаждавшим серьезный урон; участвовавшим вместе с ним в ожесточенных вылазках легко было совершать нападения и затем в безопасности отступать, поскольку он уходил с поля сражения последним. Но однажды, когда исход битвы был уже решен и обе стороны отошли на свои позиции, Эльазар, считая, что никто из врагов уже не начнет сражение, как бы в насмешку остался за городскими воротами и заговорил со стоявшими на стене. При этом все свое внимание он обратил на них.
Некто Руф, по происхождению египтянин, приметил этот удобный случай и неожиданно для всех вдруг подбежал к нему, прямо с оружием поднял и, пока смотревшими на это со стены владело оцепенение, унес его и доставил в римский лагерь. По приказу главнокомандующего юношу раздели донага и, поставив его на виду у городских жителей, истязали бичами. Страдания юноши поразили евреев, весь Верхний город стенал, и плач был больший, нежели обычно бывает из-за несчастия одного человека. Увидев это, Басс решил победить врагов военной хитростью, и в своем желании умножить их скорбь, дабы принудить ради спасения юноши сдать крепость, он не обманулся. Он приказал поставить крест, как будто собираясь пригвоздить к нему Эльазара. Увидевшие все это из крепости прониклись еще большей жалостью. Они оглашали окрестности плачем, сетуя на невыносимость такого страдания. Между тем и Эльазар стал умолять их не дать претерпеть ему самую мучительную из смертей, а также спасти и себя самих, уступив силе и счастью римлян, в то время как все уже покорены. Они же, склоняясь к его мольбам, а также вследствие того, что в городе многие просили за него (ибо он был из большого и весьма многочисленного семейства), вопреки своему обычаю сжалились и тотчас отправили послов, заявляя, что хотят сдать крепость, и требуя, чтобы им сохранили жизнь и отдали Эльазара. Римляне и их военачальники приняли эти условия. Когда же об этом заключенном в интересах евреев соглашении узнала толпа людей из Нижнего города, они решили втайне ночью бежать. Они уже открыли ворота, но Бассу пришел донос от заключивших договор евреев, которые сделали это то ли из зависти к их спасению, то ли ввиду страха за то, что понесут наказание за их побег.
Самые мужественные из вышедших за ворота успели пробиться и бежали, из застигнутых же внутри города около 1700 мужчин было перебито, а женщин и детей продали в рабство. Полагая, что с теми, кто сдал крепость, договор следует соблюсти, Басс отпустил их и отдал им Эльазара.
5. Покончив с этим, он поспешил отвести войско к лесу, называемому Ярдей (Ярдес), поскольку там, как ему сообщили, собрались многие из тех, кто ранее во время осады бежал туда из Иерусалима и Махора. Придя к этому месту и убедившись, что сообщение вполне верно, он сперва оцепил эту местность конными воинами, чтобы для евреев, которые отважатся прорываться, было затруднительным бегство через кольцо всадников; пехоте же приказал вырубать лес, в котором укрывались беглецы. Вследствие всего этого евреи были поставлены перед необходимостью решиться на отважное дело — напасть на врага врасплох и тотчас обрести спасение. С криками, ринувшись всей массой, они бросились на заключавших их в кольцо воинов. Те стойко выдержали натиск, и, поскольку одни сражались с величайшим безрассудством, а другие — с таким же упорством, сражение затянулось на весьма продолжительное время. Исход же его был неравным для сражавшихся сторон. Оказалось, что из римлян пало всего 12 человек, из евреев же в этой битве никто не избежал смерти, число всех убитых составило не менее 3000 человек, среди которых был и их вождь Йехуда, сын Ари, о котором мы ранее сказали, что во главе какого-то отряда при осаде Иерусалима он сумел бежать, пробравшись через подземелья.
6. К тому времени Цезарь направил Бассу и Либерию Максиму (последний был прокуратором) предписание распродать всю землю еврейскую. Он не основал в ней города, но сохранял страну за собою в собственности. Из войска лишь восьмистам заслуженным воинам он отдал под заселение местность, которая называется Эммаус и располагается в 30 стадиях от Иерусалима. Евреев же, где бы они ни проживали, он обложил налогом, повелев каждому платить в Капитолийский храм две драхмы в год — столько же, сколько прежде они отдавали на Иерусалимский Храм. В таком положении находились тогда евреи.
VII
1. Шел уже четвертый год царствования Веспасиана, когда царя Коммагены Антиоха и весь его дом постигли величайшие несчастья. Причины тому были следующие. Цезенний Пет, бывший тогда правителем Сирии, то ли поступая по совести, то ли вследствие неприязни к Антиоху (в точности это не было выяснено), направил Цезарю письмо, в котором сообщал, что Антиох со своим сыном Эпифаном задумал отложиться от римлян и заключил договор с парфянским царем; следует поэтому упредить их и напасть первыми, чтобы им не удалось приступить к делу и вовлечь все римское государство в гибельную войну.
Получив это донесение, Цезарь не мог оставить его без внимания, к тому же и соседство обоих царей заставляло отнестись к делу с большей предусмотрительностью. Ибо Самосата, самый крупный в Коммагене город, располагался на Евфрате, так что парфяне, если что-то подобное замышлялось, могли очень легко перейти реку и найти там надежное убежище. Он поверил Пету, и тот, получив полномочия делать все, что сочтет необходимым, не стал медлить, но, имея с собой из легионов Шестой, а кроме того, несколько когорт пехоты и несколько всадников, вторгся в Коммагену, когда никто из окружения Антиоха ничего не подозревал. Союзниками его были цари халкидикийский по имени Аристобул и эмесийский по имени Соем. При вторжении им нигде не было оказано сопротивления, поскольку никто из жителей той страны не имел желания браться за оружие. Когда пришло это неожиданное известие, Антиох не обнаружил ни малейшего желания воевать с римлянами, но решил оставить в своем царстве все как было и вместе с женой и детьми удалиться, рассчитывая таким образом показать римлянам, что к нему не имеют отношения возведенные на него обвинения. И, отойдя из города на 120 стадиев, на равнине он устроил стоянку.
2. Пет отослал часть войска для занятия Самосаты и посредством его овладел городом, сам же с остальными силами двинулся против Антиоха. Но даже неминуемая опасность не заставила царя предпринять что-либо враждебное римлянам. Сетуя на свою тяжкую участь, он положился на волю судьбы и решил перенести все, что та ни пошлет. Но его молодым, опытным в военном деле и отличавшимся телесной силой сыновьям не просто было сидеть сложа руки. Посему Эпифан и Каллиник взялись за оружие. В ожесточенном сражении, продолжавшемся целый день, они проявили замечательное мужество и, не понеся никакого урона, с наступлением вечера закончили битву. Но даже ввиду этого сражения, обернувшегося для них таким образом, Антиох не мог заставить себя остаться. Взяв жену и дочерей, он бежал в Киликию.
Но, сделав это, он подорвал тем самым боевой дух своих же солдат. И так, как будто он отрекся от царства, они оставили его и перешли на сторону римлян, и отчаяние их было совершенно понятно. Посему и Эпифану, и его свите, прежде чем окончательно лишиться соратников, необходимо было спастись от врагов. Евфрат перешло вместе с ними всего десять воинов. Но оттуда уже без всякой опасности они прибыли к парфянскому царю Вологезу, где их принимали не с презрением, как беглецов, но воздали им всяческие почести как имеющим до сих пор прежнее благополучие.
3. За Антиохом, прибывшим в Тарсы Киликийские, Пет послал центуриона и затем, заключив в оковы, отправил царя в Рим. Веспасиан не смог перенести, что царь будет приведен к нему в таком виде и что при этом сам он, почитая старую дружбу, будет более испытывать стыд, нежели помнить неумолимый гнев за начатую войну. Он приказал снять с царя оковы, когда тот был еще в пути, а также чтобы до прибытия в Рим он оставался пока в Лакедемоне. Он назначил Антиоху огромное денежное содержание, чтобы тот не только ни в чем не нуждался, но жил по-царски. Узнав об этом, Эпифан и его свита, поначалу сильно испугавшись за отца, избавились наконец от тяжелых забот и душевных тревог. И у них появилась надежда на примирение с Цезарем, когда Вологез сообщил о них в письме. Ибо даже в благополучии они не могли жить вне пределов Римской державы. И когда Цезарь благосклонно пообещал им неприкосновенность, они прибыли в Рим. И после того как вскоре из Лакедемона к ним приехал отец, в полном почете они оставались там.
4. Народ аланы, о котором я прежде пояснил, что это скифы, живущие по берегам реки Танаиды и озера Меотиды, задумав в то самое время совершить набег на Мидию и в еще более отдаленные области, договаривались об этом с царем гирканов. Ибо через его владения проходил путь, который был заперт железными воротами, поставленными царем Александром. И, получив от него разрешение на проход, многочисленными толпами они напали на ничего не подозревавших мидийцев и стали опустошать густонаселенный и обильный стадами край. Никто не отважился им противостоять. Царствующий в этой стране Пакор от страха бежал в труднодоступные места. Оставив все, он едва вызволил попавших к ним в плен жену и наложниц, отдав за них 100 талантов. Они грабили страну с большой легкостью, не вступая в сражения, и, опустошая все на своем пути, дошли таким образом до Армении. Там царствовал Тиридат, который выступил им навстречу и дал сражение, в котором чуть было живым не попал в плен. Ведь кто-то издалека набросил на него аркан, и ему удалось бы утащить царя, если бы тот не успел перерубить веревку мечом и таким образом спастись. Варвары же, еще более рассвирепевшие от этой битвы, опустошили страну и с великим множеством пленников и другой добычей, взятой из обоих царств, возвратились обратно на родину.
VIII
1. После смерти Басса прокураторство в Иудее принял Флавий Сильва. И, видя, что вся страна в ходе войны покорена и только одна крепость все еще остается в руках восставших, он выступил против нее со всем имевшимся в тех местах войском. Называлась эта крепость Масада, а предводительствовал занявшими ее сикариями влиятельный муж Эльазар, потомок того Йехуды, который, как мы упомянули ранее, убедил многих евреев воспротивиться переписи, в то время когда Квириний был послан цензором в Иудею. Так и теперь сикарии восстали на тех, кто желал подчиниться римлянам, и во всем относились к ним как к врагам: они преследовали их повсюду, имущество грабили, а жилища предавали огню. Ведь ничем не отличаются от иноземцев, говорили они, те, кто так постыдно предал с таким трудом завоеванную евреями свободу и решился предпочесть ей римское рабство.
Но эти слова были лишь оправданием их жестокости и корыстолюбия, что они и показали своими деяниями. Ибо те вместе с ними принимали участие в восстании и вместе с ними вели войну против римлян, хотя и с меньшей решимостью, чем они. И всякий раз, когда изобличалась лживость их доводов, они жестоко преследовали тех, кто справедливо порицал их бесчестие. Вообще, то время у евреев было наполнено всевозможными злодеяниями, так что не было ни одного дурного дела, которого бы они не совершили. И даже если бы кому-то пришло в голову только измыслить что-нибудь новое, то и этого нельзя было бы сделать. И в частной, и в общественной жизни все были заражены этой болезнью и стремились превзойти друг друга как в преступлениях перед Богом, так и в несправедливостях к ближним. Стоящие у власти причиняли зло простому народу, а те, в свою очередь, старались извести правителей. Ибо первые желали угнетать, а последние — бесчинствовать и грабить богатых. Прежде других обратились к беззаконию сикарии. Они ожесточились на своих соплеменников и ни одного оскорбительного слова не оставили не высказанным. Они делали все для погибели тех, против кого злоумышляли. Но даже их злодеяния были весьма умеренными по сравнению с тем, что творил Йоханан. Он не только убивал призывавших к справедливости и благу, видя более всего в этих гражданах своих злейших врагов, но и вообще наполнил отечество бесчисленными злодеяниями, совершить которые способен только тот, кто уже и Бога осмелился презирать. Он вкушал недозволенную пищу и отказался от искони установленного очищения, так что уже не было удивительным, что столь безумный и нечестивый пред Богом человек не сохранил к людям доброго отношения и заботы об общем благе. А Шимон, сын Гиоры, каких только злодеяний он не совершал! От каких удержался он бесчинств по отношению к свободным гражданам, которые его провозгласили правителем? И разве с кем-нибудь дружба или родство еще более не воодушевляли их на совершение каждодневных убийств? Ибо причинять зло чужим считалось у них делом постыдной трусости, а благовидным поступком считалось проявление жестокости по отношению к самым близким людям. Соперничало с их безумием разве что неистовство идумеев. Эти нечестивцы, чтобы не оставить и капли богопочтения, перерезали первосвященников, разрушили все, что где оставалось от облика государства, и ввели повсюду совершеннейшее беззаконие, при котором возвысилось сословие так называемых зелотов, делами подтвердивших свое имя. Ибо они подражали всякому дурному делу, из содеянного ранее сами повторяя все, что только могли вспомнить. А имя себе они положили от ревности в благе, то ли вследствие того, что по своей зверской природе глумились над жертвами, то ли потому, что благом почитали величайшие из злодеяний.
Из-за всего этого каждый из них обрел достойный конец, ибо всем Бог воздал по заслугам. Они претерпели все мучения, которые в состоянии только вынести человек — вплоть до крайнего жизненного предела — смерти, которую они принимали, подвергаясь всевозможным истязаниям. Но даже после этого можно сказать, что они претерпели меньшее, чем своими деяниями заслужили. Ибо полное возмездие было невозможно. Всех тех, кто стал жертвами их злодеяний, пожалуй, не место здесь досточтимо оплакивать. И таким образом, я перехожу к заключительной части моего повествования.
2. Римский полководец со своим войском выступил против Эльазара и сикариев, занимавших Масаду. Он сразу овладел всеми прилегавшими землями, расставил там в наиболее подходящих местах сторожевые посты, а крепость окружил стеной, чтобы никто из осажденных не смог с легкостью выбраться, и расставил по ней стражников. Сам же расположился лагерем в наиболее, по его мнению, подходящем для осады месте — там, где скалы крепости смыкались с ближайшей горой, несмотря на то что подвозить необходимые припасы туда было неудобно. Ибо не только провиант доставлялся издалека, что требовало огромных усилий со стороны приставленных к этом делу евреев, но и воду в лагерь необходимо было привозить, поскольку вблизи не было ни одного источника. Закончив необходимые приготовления, Сильва приступил к осаде, требующей изобретательности и недюжинных усилий ввиду отличной защищенности крепости.