Избранные произведения в одном томе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы спускались с холма в молчании. Вскоре мы дошли до развилки, и я стал прощаться.

— Ну что ж, всего доброго, — сказал он, разглядывая свои ботинки. — Приятно было с вами познакомиться.

Мы молча постояли. Как позже выяснилось, при встрече и при прощании Теодора всегда охватывало сильное смущение. Наконец он протянул ладонь и торжественно пожал мне руку.

— Прощайте. Я… э-э… надеюсь, что мы еще увидимся.

Он развернулся и стал спускаться, размахивая тростью и пристально поглядывая вокруг. Я проводил его взглядом и зашагал домой. Теодор одновременно поразил меня и озадачил. Во-первых, как признанный ученый (одна борода чего стоит) он для меня много значил. Собственно, я впервые встретил человека, разделявшего мой интерес к зоологии. Во-вторых, мне страшно льстило, что он ко мне отнесся так, словно мы с ним были одного возраста. Домашние тоже не разговаривали со мной снисходительно, а к тем, кто так поступал, я относился с неодобрением. Но Теодор говорил со мной не только как со взрослым, но и как с равным.

Меня не отпускал его рассказ про паука-каменщика. Сама идея, что самка прячется в шелковистом туннеле, держит дверцу на запоре своими кривыми лапками и вслушивается в передвижения насекомых по мху у нее над головой. Интересно, какие звуки до нее долетали? Я могу себе представить, как шумит улитка — словно треск отрываемого лейкопластыря. Сороконожка — это взвод кавалерии. Муха совершает быстрые перебежки с паузами на то, чтобы помыть передние лапки — такой глуховатый вжик, как при работе точильщика ножей. Большие жуки, решил я, должны быть похожи на едущий паровой каток, а маленькие, вроде божьих коровок, возможно, урчат, как отлаженный автомобильный мотор. Заинтригованный этими мыслями, я шагал через погружающиеся в сумерки поля, спеша рассказать домашним о моей находке и о знакомстве с Теодором. Я надеялся снова его увидеть, так как у меня к нему было много вопросов, но я понимал, что едва ли у него для меня найдется свободное время. Однако я ошибся. Спустя два дня Лесли, вернувшись с прогулки в город, вручил мне небольшую бандероль.

— Встретил этого бородатого типа, — лаконично сказал он. — Ну, этого ученого. Вот, передал это для тебя.

Я уставился на бандероль, не веря своим глазам. Мне? Это, наверное, какая-то ошибка. С какой стати большой ученый станет мне что-то посылать? Я перевернул бандероль. На лицевой стороне аккуратным паучьим почерком было выведено мое имя. Я нетерпеливо разорвал оберточную бумагу. Внутри оказалась коробочка и письмо.

Глава 6

В последние дни уходящего лета и на протяжении теплой влажной зимы чаепитие с Теодором превратилось в еженедельный ритуал. Каждый четверг я набивал карманы спичечными коробками и склянками с разной живностью, и Спиро отвозил меня в город. Эту встречу я бы не пропустил ни за что на свете.

Теодор провожал меня в кабинет, вызывавший мое безоговорочное одобрение. Вот так должна выглядеть комната. Книжные потолки до потолка были забиты томами, посвященными пресноводной биологии, ботанике, астрономии, медицине, фольклору и прочим увлекательным и целесообразным предметам. А вперемежку с ними — истории о привидениях и детективы. Так, Шерлок Холмс соседствовал с Чарльзом Дарвином, а Ле Фаню — с Фабром. В моем представлении, идеальный баланс. В одном окне стоял телескоп, обращенный к небу, как воющая собака. На подоконниках выстроились парадными шеренгами баночки и бутылочки с миниатюрными пресноводными обитателями, которые кружились и метались среди изящных зеленых побегов. Одну половину комнаты занимал массивный стол с грудами путевых альбомов, микрофотографий, рентгеновских снимков, дневников и блокнотов. В другом конце стоял столик для микроскопа, а на нем мощная лампа на сочлененной ножке склонялась, подобно лилии, над плоскими коробочками со слайдами. Сами микроскопы, блестящие как сорочьи перья, хранились под стеклянными колпаками, похожими на улья.

— Как поживаете? — спрашивал Теодор, как будто видел меня впервые, и характерным образом здоровался — резко дергал мою руку вниз, как моряк, проверяющий надежность узла на веревке.

Покончив с формальностями, мы могли перейти к делам поважнее.

— Я… э-э… просматривал стекла перед вашим приходом и наткнулся на то, что может вас заинтересовать. Рот блохи крысиной… ceratophyllus fasciatus. Сейчас я налажу микроскоп… вот так!.. Видите? Очень любопытно. Похоже на человеческое лицо, не правда ли? А вот… э-э… еще один слайд. И где же он? А, вот, нашел! Садовый проволочник, или паук-крестовик… epeira fasciata…

Поглощенные делом, счастливые, мы склонялись над микроскопом. Мы с энтузиазмом перескакивали с предмета на предмет, и, если Теодор не мог ответить на мои нескончаемые вопросы, на помощь ему приходили книги. На полках образовывались пустоты, зато на столе перед нами вырастали груды томов.

— А это циклоп… cyclops viridis… я его поймал вчера возле Говьи. Это самка с яичными мешочками… Сейчас я немного увеличу… и вы отчетливо увидите яйца… я пересажу ее в рыбный садок… мм… здесь, на Корфу, встречается несколько разновидностей циклопов.

И вот в сияющем кругу света появлялось причудливое существо: грушевидное тело, длинные, негодующе подергивающиеся антенны, хвост, похожий на кучку вересковых побегов, а по бокам (как мешки с репчатым луком, перекинутые через спину ослика) два внушительных мешочка, набитых розоватыми яйцами.

— …а называют ее циклопом, потому что, как видите, у нее в центре лба один глаз. Точнее, в центре того, что можно было бы назвать лбом, если бы он у циклопа был. В древнегреческой мифологии, как вы знаете, циклопами называли великанов с… э-э… одним глазом. Они ковали железо для Гефеста.

Поскрипывали ставни под порывами теплого ветра, и дождевые капли, как прозрачные головастики, гонялись друг за дружкой по оконному стеклу.

— О! Забавно, что вы об этом упомянули. У крестьян в Салониках существует очень похожее… э-э… суеверие… Суеверие, не более того. У меня есть книга с весьма любопытными описаниями вампиров… мм… в Боснии. Похоже, что местные жители…

Наступало чаепитие: печенье на кремовых подушечках, тосты в струящихся шалях горячего масла, поблескивающие боками чашки и тихо посапывающий носиком заварочный чайник.

— …но, с другой стороны, мы не можем утверждать, что на Марсе нет жизни. Я вполне допускаю, что если мы когда-нибудь туда доберемся, то найдем… мм… обнаружим там жизнь в какой-то форме. Хотя у нас нет никаких оснований полагать, что она идентична…

Теодор, такой элегантный в своем безукоризненном твидовом костюме, медленно и педантично пережевывал тост, и его бородка щетинилась, а глаза оживлялись всякий раз, когда всплывала новая тема. Его познания казались мне неисчерпаемыми. Это была информационная река, и я истово черпал из нее. Какую бы тему мы ни затронули, у Теодора всегда находились некие любопытные соображения. В какой-то момент на улице подавал голос автомобильный клаксон под рукой Спиро, и я неохотно поднимался.

— Прощайте. — Теодор тянул мою руку вниз. — Какой приятный визит… э-э… ну что вы, что вы, не за что. До следующего четверга. Когда погода улучшится… э-э… уйдет эта сырость… одним словом, весной… мы можем устроить маленькие прогулки… глядишь, кое-чем разживемся. В Валь-де-Ропа есть довольно интересные канавы… мм… да… Ну что ж, прощайте… Не за что.

Мы ехали домой по темной, мокрой после дождя дороге, Спиро бодро напевал, навалившись на руль, а я мечтал о расчудесных существах, которых мы с Теодором будем ловить, когда придет весна.

Со временем теплый бриз и дожди словно отполировали небо, и к январю оно засияло чистой голубизной сродни язычкам пламени, пожирающего оливковые чурки в печи. Ночи стояли тихие, прохладные, а луна была еще такая слабенькая, что едва серебрила морскую гладь. Зори казались бледными и прозрачными, пока не вставало солнце в туманной обертке, как огромный кокон шелковичного червя, и не покрывало остров тонкой золотистой пыльцой.

В марте пришла весна, и остров заблагоухал цветами и затрепетал молодой листвой. Кипарисы, качавшиеся и перешептывавшиеся под зимними ветрами, теперь стояли по стойке «смирно» на фоне неба, в накидке из тумана с зеленовато-белыми конусами. Желто-восковые крокусы высыпали веселыми стайками по всему берегу среди корней деревьев. Под миртами мышиный гиацинт выставил пурпурные бутоны, похожие на леденцовое монпансье, а темные дубовые чащи раскрасили тысячи дымчатых голубых ирисов. Хрупкие, ломкие на ветру анемоны воздевали соцветия оттенка слоновой кости, а лепестки, казалось, кто-то обмакнул в вино. Вика, ноготки, асфодели и множество других цветов заполонили леса и поля. Даже древние оливы, согнувшиеся и выпотрошенные за тысячу вёсен, украсились кучкующимися крошечными цветами сливочного цвета, скромными, но достаточно декоративными, что приличествовало солидному возрасту деревьев. Эту весну я бы не назвал несмелой, остров завибрировал так, будто ударили по всем струнам. Каждое существо, каждая травинка услышали и отреагировали на ее приход — блеском цветочных лепестков, промельком птичьих крыльев, искорками в доселе тусклых глазах крестьянок. В водоемах, заросших буйной растительностью, словно покрытые свежей эмалью, лягушки устраивали ликующие концерты. Вино в деревенских кофейнях казалось краснее и крепче обычного. Коротковатые мозолистые рабочие пальцы перебирали гитарные струны с неожиданной нежностью, и звучные голоса звучали ритмично и завораживающе.

Весна повлияла на членов нашей семьи по-разному. Ларри купил себе гитару и целую бочку крепленого красного вина. Урывками, в промежутках между писаниной, он хватался за инструмент и напевал любовные песни елизаветинских времен своим мягким тенором с регулярными паузами для возлияний. В результате очень скоро его охватывала меланхолия, песни становились все более печальными, и, если кто-то оказывался рядом, он спешил сообщить, что весна для него означает не начало нового года, а, скорее, похороны старого. Могила, провозглашал он, сотрясая гитару угрожающим аккордом, с каждым разом все шире открывает свой зев.

Как-то вечером мы все ушли из дома, оставив его с матерью вдвоем. Ларри долго пел все тоскливей и тоскливей, пока не вогнал ее и себя в острую депрессию. Они попытались выйти из этого состояния с помощью вина, но, не имея навыка в употреблении тяжелых греческих напитков, лишь добились обратного эффекта. По возвращении мы с удивлением увидели на пороге нашу мать со штормовым фонарем в руке. С достоинством и краткостью истинной дамы она нам сообщила, что желает быть похороненной под розовыми кустами. Новизна заключалась в том, что она уже присмотрела подходящее местечко. Вообще-то, наша мать частенько в свободное время выбирала место для своего последнего приюта, причем, как правило, в самых отдаленных точках, и ты рисовал себе картину, как траурный кортеж, выбившись из сил, падает где-то на обочине, так и не добравшись до могилы.

Вообще же, если ей не докучал Ларри, весна для матери означала бесконечное разнообразие свежих овощей, с которыми интересно поэкспериментировать, и всевозможные цветы, которые она с удовольствием сажала в саду. Из кухни долетали запахи новых блюд — супов, тушеного мяса, закусок и приправ, каждый раз насыщеннее, ароматнее и экзотичнее предыдущих. У Ларри были проблемы с желудком. С презрением отвергая простое решение — есть поменьше, — он раздобыл огромную жестяную банку пищевой соды и с важным видом сопровождал каждый прием пищи некой дозой.