Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Через неделю, в воскресенье, приеду.

Он еще не знает, что отныне всегда будет приезжать домой только по воскресеньям.

— Приезжай, будем ждать тебя, — сдавленным голосом откликается мать.

— Ну, до свиданья.

— До свиданья.

И все, с приятными улыбками, покивали головой. Захлопнулась за Франтишком одна дверь, другая. В калитке Жидова двора он оглядывается и замечает на ступеньках крыльца маленькие мамины резиновые сапоги, измазанные навозом, а за окном, отдернув занавеску, теснится вся семья. Франтишек впервые переживает такие сцены, и потому на сердце у него легко, а на глазах сверкают слезинки. По миру, разбитому вдребезги, он шел, до сих пор не задетый ни единым осколком, уверенный в своем маленьком счастье, состоящем в возможности и праве находить прибежище в бедных стенах родного дома, под любовной опекой матери. Теперь все будет зависеть только от него. Первые решения, как правило, несложные, дальнейшие бывают серьезными, а те, что следуют за ними, определяют всю жизнь. Но всегда вначале — первое решение, оно ключ ко всем остальным, хотя его-то мы обычно забываем.

Франтишек идет мимо длинного серого коровника, который подмигивает ему маленькими слепыми окошками. Из ворот коровника женщины вывозят тележки с высокими бортами, наполненные тяжелым мокрым навозом. Среди женщин и совсем молоденькие, которым едва исполнилось пятнадцать, и старые бабки. На всех серо-синие застиранные халаты, у всех напряжены мышцы ног; у одних икры белые, стройные, у других — страшного фиолетового цвета, со вздутыми узлами вен. Волосы растрепались, висят космами — волосы серые и тонкие, как мышиные хвостики, и мягкие, отливающие червонным золотом в лучах закатного солнца. Дорогу пересекли две доярки со столитровым бидоном. У бидона два металлических ушка, через которые продет длинный деревянный шест, его концы покоятся на плечах доярок. Лица их горят алым отсветом заката, и бидон между ними как исполинская капля свинца.

Был почти уже вечер, когда Франтишек позвонил в дверь на третьем этаже дейвицкого дома, облицованного желтоватым кафелем. Открыл ему приятель, и встретились они так радостно, будто не видались целый век. Какими бы ни были предпосылки для возникновения их дружбы, чем бы ни был вызван переезд Франтишка — внесла свою долю в радость этой встречи и сама эпоха. Эта эпоха ставит большие цели даже перед малыми людьми. И людей поражают внезапно раскрывшиеся перед ними фантастические перспективы, и не могут люди не видеть контраста между этими перспективами и устарелыми средствами достижения цели. В таких небывалых обстоятельствах люди кажутся себе маленькими и безмерно одинокими. Вот почему эта эпоха — время больших дружб.

Не дав Франтишку разложить свои вещички, его потащили в кухню, набитую мейсенским фарфором. Синий орнамент — везде и на всем. Он оплетает посуду в буфете, тихо пульсирует на тарелке, висящей на стене и маскирующей циферблат часов, он выглядывает из-под сизо-зеленых виноградных гроздьев на плоском блюде. Рукопожатие хозяйки дома коротко, сухо и крепко. Так жмут руки люди, привыкшие пожимать руки и принимать самостоятельные решения.

— Очень хорошо, что вы приняли наше предложение. Одного не понимаю: как могли вы так долго терпеть. Я сама много езжу и знаю, что такое поезда. А ведь меня по возвращении не ждут занятия! И чаще всего вообще никаких дел. Мои мужчины меня берегут. Они не делают различия между мужской и женской работой!

Франтишек кивает с умным видом, и чувство признательности смешивается у него с легким удивлением: странный дом, где не различают мужскую и женскую работу… Затем он обходит гостиную, где ему кое-что знакомо: огромный портрет Готвальда и антикварные безделушки — их он, правда, еще не рассматривал подробно. Здесь были зеленоватые гравюры с изображением собора св. Николая и сценой казни чешских вождей на Староместской площади{56}; зеленоватые ступки, часы-кукушка с зеленоватыми гирями; зеленоватые палаши и зеленоватые подносы. Вся гостиная выдержана в зеленоватых тонах. Зеленью отливают корешки книг в книжном шкафу, занимающем целую стену, небольшие кресла обиты зеленым плюшем, и ковер — зеленый. Отсвечивают легкой прозеленью и волосы отца приятеля, которому время от времени доверяют руководить одним из отделов министерства.

Франтишка он приветствует с профессиональной бодростью, впрочем характерной для второй половины пятидесятых годов и вообще свойственной руководителям технического профиля, которым часто приходится бывать на заводах, где они останавливают рабочих стереотипным: «Ну, как дела?» — или более конкретным: «Ну, как план? Дадите?» И если спрошенный примет удивленный или недоумевающий вид, они поскорей добавляют: «Конечно же, дадите» — и засматривают рабочему в глаза твердым взглядом.

— Теперь у вас больше останется время на учебу и… — отец приятеля помолчал, чтобы закончить с лукавым подмигиванием, — и на девиц!

И хотя никто с ним не спорит, потому что, в общем-то, и насчет девиц он прав, все же тоном, не допускающим возражений, отец приятеля продолжает:

— Не верю я, что все ваше время занимают лекции, практические занятия да семинары! И не пытайтесь меня переубедить!

Трудно отвечать на столь авторитетные слова, и не только отвечать, но вообще как-то на них реагировать. Поэтому Франтишек промолчал.

В комнате, которую он отныне будет делить с приятелем, две металлические кровати, большой стол, книжный шкаф со специальной литературой, гардероб, патефон. Балкон во двор, на балконной двери белая занавеска до пола, покрытого зеркальным паркетом, на который брошен мягкий красный ковер.

Франтишку жарко и душно. Это оттого, что он не привык к центральному отоплению. Он распаковал вещи, поставил на полку свои книги и тетради, и тут обоих пригласили в гостиную на чашечку кофе.

Мерно колышется беседа на зеленых волнах гостиной, отец приятеля все время старается перейти на более непринужденный тон. Пожилым людям всегда трудно найти нужный тон в разговоре с молодыми.

— Гимназические, а затем студенческие годы — самая прекрасная пора в жизни…

Франтишек позволяет себе возразить, он никак не может разделить эту точку зрения, столь упорно отстаиваемую и повторяемую десятилетиями, но все его возражения — как об стенку горох.

— Вступление в практическую жизнь приносит с собой одни заботы, потому что тогда люди, как правило, женятся, и тут уж заботам не бывает конца…

Как будто «практическая жизнь» и неизбежная, роковая женитьба — нечто вроде первых из множества остановок на крестном пути к Голгофе! В ответ на замечание Франтишка, что люди ведь женятся по любви, отец приятеля бросает раздраженно:

— Э, любовь!..

Беседа за кофе происходит в двух тональностях, которые сменяют друг друга через равные промежутки времени. Это тональность бодрая и тональность озабоченная. Последнюю отец Франтишкова друга избирает, обращаясь к жене. В разговоре с ней он называет по именам известных министров, политических деятелей, писателей, журналистов. Словно все они члены одной семьи.

Но все на свете кончается — кончился и импровизированный прием. В последующие дни, недели и месяцы подобные приемы повторяются не слишком часто, к безграничной радости обоих приятелей. Впрочем, если б Франтишку пришлось выносить их ежедневно, он делал бы это с радостью: после первых дней жительства в Праге, отмеченных какой-то растерянностью, Франтишек все больше входил во вкус преимуществ, проистекающих от удобного расположения его нового жилища, и он охотно примирился бы с таким мелким неудобством, как общение с родителями друга. К тому же и мать и отец его часто уезжают, даже за пределы республики — явление в те времена чрезвычайно редкое, — и в распоряжении юношей остаются не только комната с двумя кроватями, кухня с мейсенским фарфором и гостиная с небольшими креслами зеленого плюша, но и уютная светлая спальня, где стоят две мягкие, белоснежные супружеские кровати, где в воздухе разлито особое благоухание, которое Франтишку, выросшему в Жидовом дворе, кажется смесью мужского одеколона и тяжелых дамских духов, знакомых ему по редким вылазкам в театры.

Стена возле супружеского ложа вся состоит из целой системы зеркал, полочек и ящичков с флаконами, баночками, тюбиками; в первый раз Франтишек даже испугался, когда, присев в ногах кровати, увидел себя в самых разнообразных ракурсах отраженным в зеркалах. Какой контраст с кабинетом, где надо всем доминирует письменный стол — его скорее примешь за предмет обстановки имперской канцелярии — и книжные шкафы с томами Научного словаря Отто, технического словаря, франко-чешского, немецко-чешского, англо-чешского, испано-чешского словарей, с томами «Капитала» Маркса и Собранием сочинений Ленина…

Частыми отлучками родителей приятель Франтишка пользуется, чтоб водить к себе девушек. Это смущает Франтишка, он не знает, как ему себя держать, когда он сталкивается в дверях ванной с полуодетой девицей, не знает, куда смотреть, заметив на стульях детали женского туалета.

Прошло немало времени, пока он сам отважился пригласить девушку, с которой познакомился в студенческой столовой и в которую сильно влюбился еще до того, как переехал к приятелю. Пригласил он свою пассию под сомнительным предлогом отметить какой-то маловажный зачет.

Об этом он заявил приятелю равнодушным тоном, хотя это простое дело было для него — как множество, как большинство простейших дел в те времена — настоящей маленькой драмой, вроде тех, что переживали люди, не знающие, как теперь правильно обращаться друг к другу, какими словами здороваться.