Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Франтишек, вечно невыспавшийся и усталый, повторяет ее каждый день. Это для него волшебная формула, заклинание; оно должно все изменить, когда, убедившись в его верности, он произнесет его вслух. Образ жизни, столько лет казавшийся Франтишку вполне нормальным, вполне сносным, никогда — очень уж плохим, но и никогда совсем хорошим, в свете этой фразы явился вдруг совершенно абсурдным, этакой бесконечной цепью ненужных затруднений, которые все вместе и каждое в отдельности порождала, порождает и будет порождать необходимость ежедневно ездить в город на поезде.

Оглядываясь на длинный ряд лет, уже переваливший десяток, Франтишек вдруг сам себе показался идиотом. Мелкие, незначительные эпизоды, автоматически осевшие в памяти и вспоминаемые с улыбкой, приобрели чуть ли не символическое значение.

Скажем, демонстрируется где-то в предместье Праги фильм, о котором говорят, что это интересный фильм и видеть его совершенно необходимо. На данном этапе своего существования молодые люди до сих пор убеждены, что просмотр фильма, спектакля, прочтение нашумевшего романа или поэтического сборника поможет им разгадать кое-какие тайны жизни, возникающие в подавляющем большинстве случаев вследствие самых обычных, самых банальных недоразумений.

Если бы, скажем, Франтишек, еще в гимназии выбравший технический уклон, не обнаружил никаких способностей к математике, химии, начертательной геометрии, он все чаще и чаще попадал бы в безвыходное положение. Вряд ли вспоминал бы он атмосферу того дня, когда столь опрометчиво принял решение. Но можно без всяких сомнений утверждать, что причины жизненных неудач и невероятных трудностей он стал бы искать в чем угодно, только не в том изначальном недоразумении. Вероятно, он стал бы искать аналогию между собой и теми из знаменитых людей, которые, как и он, проваливались по математике, и полностью отождествлял бы себя с героями романов, фильмов или спектаклей, которым судьба наносила жестокие удары. В конце концов, все битые чувствуют себя одинаково, и неважно, за что человека бьют — за то ли, что он решил изменить ход истории в самый неподходящий момент, или за то, что проспал и не явился на важное заседание.

Случается, и Франтишек бывает убежден в том, что ему надо посмотреть фильм, о котором столько говорят. И он поступает так, как делают все молодые люди его возраста, когда пойти куда бы то ни было одному — значит позволить заподозрить себя в чудачестве или, точнее, в некой неполноценности.

Он приглашает девушку, которая иногда обедает с ним вместе в студенческой столовке, пойти с ним на этот фильм, демонстрируемый в одном из пражских предместий. Для Франтишка предместье — любая часть города, удаленная на час езды в трамвае от Дейвицкого вокзала, с которого он ездит домой. Сеанс начинается в восемь, стало быть, кончается около десяти. Если бы — Франтишек сразу же распрощался с девушкой, он все равно опоздал бы на предпоследний поезд, отходящий в половине одиннадцатого. А Франтишек идет ее провожать. Во-первых, потому, что провожать девушек и в наше время в обычае у молодых людей, а во-вторых, теперь уже безразлично: последний поезд уходит в половине первого ночи. Можно поболтать с девушкой о только что просмотренном фильме, или о сессии, или о том, сколько будет Франтишек получать, когда окончит институт и устроится на работу, — одним словом, можно мчаться на крыльях фантазии куда вздумается. Ничто не отвратит и не замедлит падения Франтишка в тяжелые, массивные объятия Дейвицкого вокзала, но и ничто так ясно не подчеркнет его исключительное положение и его одиночество.

Ибо в эти часы вокзал почти безлюден. Хриплый треск, с каким каждые пять минут перескакивает стрелка часов, такой негромкий, такой деликатный и доброжелательный днем, теперь грозно отдается в зале ожидания, залетая в самый конец черного коридора, где висят расписания поездов и куда выходят двери с табличками «Сторож», «Зал ожидания», «Ресторан», «Служебная квартира».

Когда Франтишек поспевает лишь к последнему поезду, то в ожидании его он обходит зал, читает все настенные инструкции: как пользоваться весами, как правильно звонить по телефону-автомату, когда открываются билетные кассы, до какого числа служащим железной дороги будут выдавать бесплатный уголь, сколько стоит проезд до Кладно и сколько — до Карловых Вар. Если ждать поезда приходится долго, к услугам Франтишка длинный коридор со служебными квартирами служащих в конце. Там Франтишек вычитывает с огромных щитов, когда и куда уходят поезда в будние дни, в праздничные, в летний и зимний сезоны. Сначала он прочитывает все о поездах, чье направление ему безразлично. Например, те поезда, что уходят с Вильсонова вокзала (официально называющегося уже «Прага — Главный вокзал») через Колин и Пардубице на Оломоуц и дальше на восток, ничего не говорят его сердцу, потому что по этой дороге он никогда не ездил. Точно так же и поезда на Карловы Вары. С большим интересом изучает он дорогу на Брно: там учится на токаря его брат. И Франтишек начинает думать о брате: что он сейчас делает? Спит? Наверняка спит — и Франтишку сразу становится легче. Несколько мелких остановок, станция побольше, опять маленькие и опять… и вот он уже мгновенно перенесся за девяносто километров, он уже не одинок в этом холодном пустом коридоре. Еще ближе его сердцу дорога в родное Среднегорье, а тот путь, что ведет к Лому около Моста, Франтишек любит больше всего и оставляет его напоследок. Этот путь благоухает пикантными салатами, наливкой из шиповника, чужеземной кухней, кладбищенскими венками. Франтишку этот путь представляется чуть ли не ведущим во Францию.

Иногда в поздние часы на вокзале появляется патруль Корпуса национальной безопасности. В таких случаях оба милиционера внимательно вглядываются в лицо Франтишка, сравнивая его с фотографией на паспорте, а он чувствует себя перед ними таким ничтожным. В те поры, когда в газетах еще не завели рубрику «Черная хроника», в общественное сознание закрадывалось порой мнение, что победа в Феврале еще не искоренила преступность и что последняя — привилегия не одной только подавленной буржуазии. Одни приняли этот факт со злорадным удовлетворением, другие переживают его болезненнее, чем необходимо. Оба лагеря побивают друг друга исключительными примерами. Один сует вперед преступника из рабочей семьи, другой не упускает случая надлежащим образом выпятить буржуазное происхождение пойманного вора.

Студент, поздно ночью околачивающийся на вокзале, вызывает у милиции не слишком большую симпатию. И патруль отпускает Франтишка с риторическим вопросом: «Это вы так много учитесь?» — отторгая его не только от впечатлений, оставленных в нем сегодняшним фильмом и разговором с девушкой о предстоящей сессии, но и от мечтательного созерцания щитов с расписанием поездов, примирявшего Франтишка с холодной действительностью.

Хуже бывает, когда он опаздывает и на последний поезд. В эти часы вокзал уже закрыт. Тогда Франтишек идет прогуляться к Граду, невыразимо враждебному ночью, презрительно и надменно глядящему на человека, который нарушил регулярность смены жизненных циклов, то есть не лежит в постели после полуночи. Град упорно отказывает Франтишку в том торжественном настроении, которое он столь охотно внушает поклонникам своего величия утром, днем и вечером. Ночь снисходительна только к влюбленным, к пьяным и к тем, кто не в ладах с законом. Все остальное человечество для нее — неприятные и нежеланные чужаки, нарушающие ее законные права.

И ночью Франтишек уже не молодой человек, исполняющий свое желанное предназначение; на время, на несколько часов, на всю ночь — до первого утреннего поезда он становится чужаком, хотя бы его и окружали знакомые и полезные предметы. Если это повторяется часто, то Франтишек постепенно перестает понимать, кто же он такой на самом деле — может, он стал чужаком уже и днем, и дома, и в аудитории…

Ассистент, произнося роковые слова, вывернувшие наизнанку привычный ритм Франтишкова существования, ни на кого не намекал, не имел в виду никого из слушателей. Он сказал это так просто, как мы говорим «сегодня низкое давление» или «хорошо бы съездить за город». Да и Франтишка-то ассистент видел только в толпе студентов, о его ежедневных поездках он и подавно понятия не имел. Но так уж бывает — мы принимаем на свой счет то, что нас больше устраивает.

Франтишек привык мыслить и принимать решения самостоятельно. Годы учебы в гимназии, а затем в институте отдалили его от семьи, от родителей. По многим вопросам, касающимся его жизни, они уже не находили общего языка. А там, где этот общий язык сохранился, обе стороны боялись нарушить равновесие хотя бы советом, молчаливым пониманием, улыбкой.

Избавиться от ежедневных поездок можно, только получив место в студенческом общежитии или сняв комнату. То и другое сложно. Не такой уж Франтишек «иногородний», чтобы с полным правом претендовать на общежитие. Существуют инструкции касательно количества километров, которые должны для этого отделять место жительства студента от институтских аудиторий. К тому же Франтишек располагает только стипендией; просить родителей о денежной помощи — вещь для него попросту немыслимая. А за общежитие надо платить. Плата, правда, мизерная, но для того, кто получает в месяц четыреста крон стипендии, чувствителен всякий, даже ничтожный, дополнительный расход.

Между Франтишком и его семьей честно соблюдается молчаливая договоренность. Франтишек ничего не платит за квартиру и еду, но и не просит денег. Договоренность распространяется и на одежду, вот почему Франтишек донашивает то, в чем ходил гимназистом. Единственно, что есть в его распоряжении и может быть продано, — это сам Жидов двор. Но так как эта собственность еще не потеряла для него своей цены, продавать ее Франтишку неохота. Принцип продажи прежний: один что-то предлагает, другой покупает, предварительно обдумав или без размышлений. Новая эпоха все еще порождает неслыханные парадоксы. Продавать свой товар — если на него есть спрос — возможно только по дешевке. Многие выставляют вперед рабочее происхождение родителей, раздевают их, бедных, до нижнего белья, трясут их одежду перед покупателем. А вот пиджак! Покорнейше прошу обратить внимание — рукав протерт! Ботинки стоптаны… Кто даст больше?

Для подлинных владельцев подобной ветоши это гнусное зрелище, они его никогда не забудут. Для них старый хлам не предмет купли и продажи, а то, что должно быть сожжено, забыто навсегда. Поэтому Франтишек оставляет своему окружению иллюзии относительно Жидова двора такими, какими их преподносила тогдашняя наивная пропаганда. Да, много бед пережили несчастные люди, зато теперь все их дети учатся, а сами они утопают в роскоши…

Поэтому Франтишек не просит места в общежитии на том основании, что шесть человек его семьи теснятся в единственной комнатушке с кухней; и он выбрасывает из головы идею снимать комнату. Привыкнув решать самостоятельно, ни в чем ни на кого не полагаясь, он чрезвычайно удивился, когда приятель, с которым он познакомился тогда, накануне поступления в старшие классы гимназии, совершенно неожиданно предложил жить у него.

Приятель живет недалеко от Химико-технологического института, и это сказочная удача для Франтишка, такая не являлась ему даже в самых фантастических мечтах. Вершиной его мечты была разве койка в общежитии или конурка где-нибудь на верхотуре старого дома на Жижкове[34].

Ребята, выросшие в Жидовых дворах и Новых домах, умеют прекрасно мечтать, когда не предвидится ничего реального; но, спускаясь с облаков в область практической жизни, они строят свои проекты из того же материала, из которого сбиты Жидов двор, Казарма или Лесок. На большее они не рассчитывают, к большему они относятся с иронической сдержанностью. Человеку нужно хорошее место для сна и чтоб было не холодно — все остальное излишне, и тот, кто к этим излишествам стремится, просто смешон. У этих ребят невероятно развита способность окружать себя полезными вещами и пренебрегать теми, которые, скажем, всего лишь красивы. Не так уж далеко от правды утверждение, что просто красивые вещи они, не задумываясь, испортили бы.

Именно этого и опасается Франтишек, восхищенный перспективой поселиться в доме, облицованном снаружи желтоватым кафелем, а внутри искусственным мрамором. К тому же между ним и приятелем частенько происходят недоразумения. Все это, конечно, лишь незначительные трещинки в дружбе, которая начала складываться с первых же шагов в квинте, где Франтишек был «старожилом», а новый приятель — чужаком.

Поясняя, как возникает дружба, обычно не употребляют глагол «складываться»; однако дружба этих двух подростков в самом прямом смысле складывалась по частям и казалась наиболее прочной в тот момент, когда оба начали ревниво подсчитывать, кто из них больше вложил в это еще незнакомое им здание. С этого момента они стали соревноваться — кто для кого больше сделает, кто для кого больше значит. По причинам, которые обнаружатся позднее, большую долю внес Франтишек.

Первый конфликт между ними произошел довольно скоро. Когда сходятся двое подростков, они, как правило, раньше или позже знакомятся с семейной обстановкой друг друга.

Родители Франтишкова приятеля принадлежали к категории, которая в новом государстве называлась «трудовая интеллигенция». Отец, инженер, занимал высокие должности в одном из министерств. Других детей в семье не было — приятель Франтишка рос один.

Знакомство с четырехкомнатной квартирой, увешанной картинами, устланной разноцветными мягкими коврами, с просторной ванной, выложенной белыми плитками, сверкающей зеркалами, полностью электрифицированной кухней, подействовало на сына «паровозника» и «скотницы» как шок.

Он знал, что есть люди, которые живут так. Он не был слеп, он жил с открытыми глазами и всю жизнь видел перед собой длинный ряд белых усадеб богачей, заглядывал в окна дейвицких вилл, где сверкали хрустальные люстры и тени играли на стильной мебели, но совсем иное представление сложилось у него насчет того, каким должно быть жилище функционера. Впрочем, могло ли у него быть иное представление, чем то, которое основывалось на его крошечном опыте! Функционерами в глазах Франтишка были и непрактикующий кузнец Пенкава, и президент Антонин Запотоцкий{55}. Он хорошо знал обоих этих революционеров, и, если Запотоцкий ночевал в семье его деда и его французской тетки в единственном помещении, служившем и кухней, и спальней да вдобавок еще местом для собраний, значит, Запотоцкий свой человек, хотя то время, когда он приезжал выступать на митингах, теперь отошло в прошлое. Но с человеком, которого считают своим, неизбежно связывается представление о старом хламе, составляющем неповторимую обстановку Жидова двора.

Чтобы понять причину конфликта между приятелями, надо взять, скажем, школьную фотографию той поры. Только сопоставив ее со школьными фотографиями более ранних времен, можно понять, в чем состояла специфика тех лет, когда Франтишек учился в гимназии. На снимках, известных нам по монографиям о жизни и творчестве знаменитых мужей искусства, науки или политики, заметно известное единообразие в одежде и в выражении лиц учащихся. То и другое как бы уже намекает на будущее положение в обществе этих кандидатов из высших слоев, или, как сказала бы французская тетя, «будущих господ». Властолюбием были отмечены даже лица пролетарских подростков, которые изредка, но все же встречались в гимназиях прошлых лет.

Классные же фотографии времен Франтишкова отрочества полностью подтвердили бы огромный спрос на дешевые товары, о котором мы говорили выше. Эти снимки поведали бы нам о стремлении к единообразию бедности. Многие гимназисты — в простых рубашках Чехословацкого союза молодежи, и единственное их украшение — значок союза; естественное кокетство девушек этого возраста подавлено простыми, слишком длинными юбками, вытянутыми свитерами, блузками спортивного покроя, не освеженными ничем, даже простенькой монограммой или примитивной вышивкой.

Впрочем, манера одеваться просто, неброско, не привлекая внимания, обусловливалась и нехваткой качественных текстильных изделий — их вообще не было в свободной продаже. Текстильные изделия продавали только по карточкам, из которых продавец ножничками вырезал нужное количество талонов. О чистой шерсти и речи не было, синтетику представляли только нейлоновые чулки, обладание которыми бросало недобрую тень на их владелицу. Страна, выбравшая путь социалистического развития, находилась в соседстве с капиталистическими государствами, подвергалась политическому и экономическому бойкоту, опасность изнутри и извне грозила самому ее существованию, и дорогие вещи, по которым тосковали женские сердца, вызывали пристальный интерес к их происхождению.

Приятель Франтишка постоянно ходил в дурно скроенных брюках гольф, в застиранной рубашке с потертым воротничком и в свитере с многократно заштопанными локтями. Это побудило однажды Франтишка бросить ехидную фразу:

[34] Рабочий район Праги.