Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В коридоре было темно и тихо. Даже трамваев не было слышно, сюда не долетали их хриплые звонки. Франтишка внезапно охватило непреодолимое желание уйти и никогда больше не возвращаться. Этим были заняты его мысли, пока желтый прямоугольник света в конце коридора не призвал его в прокуренную учительскую. Было уже поздно, так поздно, что Франтишек мог рассчитывать только на последний поезд.

— Педагогический совет проанализировал проступок вашего одноклассника, — торжественно заявил ему директор. — Мы приняли к сведению позицию коллектива вашего класса, который готов взять на себя ответственность за дисциплину и успеваемость ученика Моравца. Педсовет постановил наказать его, отметив его поведение тройкой, но предоставил ему возможность доказать, что он ценит оказанное ему доверие и не обманет его…

Франтишек был счастлив и, может быть, впервые в жизни радовался ночному поезду, последнему, ожидающему его сегодня в морозной тьме. А в школьном вестибюле, под часами, которые днем приковывали к себе столько взоров, а ночью так тихо пощелкивали, к Франтишку присоединилась долговязая фигура в широком коричневом губертусе[36].

— Ну как?! — с нетерпением спросил приятель — все эти часы он прождал, забившись в темный угол возле двери в котельную.

В более поздние времена этот жест показался бы смешным, но в пятидесятые годы он еще выражал самые высокие чувства, на всю жизнь скрепляя дружбу. Мальчики бросились друг другу в объятия.

В каштановой аллее, ведущей к Пороховому мосту, успокаивающе шуршали под ногами сухие листья. За всеми желтыми окнами, еще светившимися в многоэтажных домах, жили и радовались одни только славные люди, все поезда, расписания которых висели в пустом холодном коридоре с табличками «Швейцар», «Зал ожидания», «Ресторан», «Служебная квартира», ходили в счастливые города и деревни, населенные одними счастливцами, но и эти счастливцы не могли сравниться счастьем с двумя юношами в широких губертусах, доходящих им чуть ли не до середины икр. Только грубый гудок локомотива оборвал слова о вечной дружбе, слова счастливых мальчиков, которых, как это ни парадоксально, объединяло именно то, что их разделяло. Если одному из них мать говорила: «Тебе нельзя делать то, что делают мальчики с Малого стадиона, им-то все сойдет с рук!» — то другому мать этого не говорила.

Итак, вклад Франтишка в нарождающуюся дружбу неожиданно оказался очень большим. Франтишек не только вернул подлинное значение такой простейшей вещи на свете, как прогуливание уроков, превратив чуть ли не противогосударственное деяние в шалость, существующую с тех самых пор, как существует и обязательное школьное обучение, — он вернул своему другу намеченную им цель жизни.

Следовательно, можно ожидать, что предложение поселиться в доме, облицованном желтоватым кафелем снаружи и искусственным мрамором изнутри, Франтишек, поколебавшись немного, примет — несмотря даже на антикварные безделушки и размеры портрета Готвальда.

И Франтишек не обманет этого ожидания. Но он не торопится принять окончательное решение. В чем причина промедления? Франтишку страшно уйти из дому. Поздние возвращения с последнего поезда, постель, которую он делит с одним из братьев, стереотипные завтраки — цикорный кофе с молоком, кусок серого хлеба, лепешка, испеченная прямо на плите, простые ужины — ребрышко кролика от воскресного обеда, картофельные оладьи — вот что, как уж оно бывает у преждевременно повзрослевшего человека, только и привязывает Франтишка к дому, выкрашенному синькой, под крышей из красных и белых черепиц. Насколько иным был бы уход из дому — столько раз описанный в литературе, такой привычный для устной традиции, — если б сын уезжал учиться в большой город! Тогда само прощание с родным домом стало бы неотъемлемой частью обряда, предзнаменование счастливой жизни.

Но уйти из дому после того, как он долгие годы изо дня в день терпеливо мотался в город и обратно, уйти из дому перед самым окончанием института — нет, это можно объяснить только тем, что бедная семья уже недостаточно презентабельна для Франтишка. Обычное дело. Мать не дает себе труда представить Дейвицкий вокзал в морозные ночи или всю глубину Франтишковой беспомощности, когда он бьется над задачами, которые завтра ему предстоит решать на практических занятиях, сидя в остывающей комнате, слушая дыхание спящих братьев, без всякой надежды на то, что в печке еще раз вспыхнут опилки, потому что тлеющая зола уже два-три часа тому назад с глухим уханьем провалилась на дно ее, выбросив горсть искр из круглой отдушины под дверцей.

Когда Франтишек объявил, что до окончания института он поживет у приятеля, потому что учеба отнимает все больше и больше времени по вечерам, а часы, проведенные в плохо освещенных и нетопленых вагонах, — потерянное время, мать спросила именно тем тоном, которого и ожидал Франтишек, заранее внутренне протестуя:

— Это тот приятель, у которого отец в министерстве?

— Да.

Мать не стала ничего комментировать и, как бы не ожидая ответа сына, продолжала с наигранным безразличием:

— Отчего же ты говоришь «до окончания института»? Станешь инженером, не в Уезде же тебе работать. Что поделаешь! Наша вина, не сумели мы сделать так, чтоб подольше удержать вас дома…

— Половина моих товарищей — из Словакии, из Моравии, из пограничья, и они уехали из дому раньше, чем я, — попытался Франтишек направить ход мыслей матери в свою колею.

— Но ты-то не из Словакии и не из Моравии.

После этого уже не было смысла что-либо направлять и объяснять. Мать накрепко утвердилась в позиции самобичевания.

Чем ближе день отъезда Франтишка, тем больше старается мать как-то украсить эти две темные каморки, из которых одна — кухня, другая — спальня. Ее старания, конечно, производят комическое впечатление. Кухня — маленькая, квадратная. Одну ее сторону занимает большая плита с неизменным деревянным ящиком для угля и аккуратно сложенной кучкой дров и щепы на растопку, далее ржавый, побитый умывальник с двумя неизменными ведрами: одно для грязной воды, которую выхлестывают в сток посреди Жидова двора, другое для чистой, которую носят из колонки в противоположном углу двора; за умывальником — дверь в сени, общие на три квартиры, и ужасающе облупленный сундучок, в котором хранятся поломанные игрушки да рваная детская одежонка на заплаты.

Вдоль противоположной стены стоят две кровати: одна обыкновенная, деревянная, другая складная, железная и почему-то на колесиках. Остальные две стены занимают окна во двор и дверь в спальню. Над плитой на стене — полка для посуды, над дверью, под стеклом, вышитое изречение: «Пусть якорь бурей унесет — плыви спокойно: бог спасет!» Над этим двустишием — волна, как на детском рисунке, и пожелтевший парусник.

Истоптанные, с выпирающими сучками половицы покрывают мешками двух сортов: в будни-из-под картошки, по праздникам — из-под зерна.

Все дети, начиная с Франтишка, учились читать по этим мешкам. На мешках из-под зерна, под имперским орлом, распростершим крылья и несущим в когтях кружочек со свастикой, значилось: «Böhmen und Mähren», а то еще: «Österreich», «Canada», «Hungaria»[37].

В так называемой спальне негде повернуться. Бессмысленно было бы пытаться внести хоть какую-то систему в это слепое нагромождение вещей. Две кровати, еще из бабушкиного приданого, кушетка со сломанной ножкой, замененной половинками кирпичин… Когда Франтишек был маленький, они с Йиркой Чермаком играли в лошадки. Взяв в руки по половинке кирпича — это были копыта, — они разгуливали на четвереньках по квартире. То-то копыта стучали!

Печка, топившаяся опилками, два шифоньера — остаток спального гарнитура из Судетской области, — детская кроватка с прелестными ангелочками, парящими над детками, похожими на дебилов. Множество табуреток в виде полых кубов, служивших некогда для курьезной цели. В верхней плоскости этих кубов были отверстия, под которые ставилась ночная посуда… На такие кубы садились господа в замке на родине Франтишка. Затем — а может, и не сразу, а лишь по мере наполнения посудины — кто-нибудь из слуг ее выносил. После возникновения в 1918 году Чехословацкой республики подобного рода феодальные привычки ушли в прошлое, а «кресла» очутились на свалке, откуда и унес их Франтишков отец в виде почина для своего нового тогда домашнего очага. Отверстия он заколотил досками, чтоб можно было нормально сидеть, а внутри «кресел» стали складывать старую обувь: разбитые ботинки, туфли, деревянные башмаки, которые во время войны выпускали заводы Бати.

Окна спальни, забранные решетками, выходят в поле; под ними — стол, за которым каждый день занимается Франтишек. Решетки, видимо, приделаны для защиты от возможных воров — хотя трудно себе представить, чтоб какой-либо вор польстился на имущество в этом доме, — и прутья в них так часты, что Франтишек даже в детстве не мог просунуть голову. А теперь тем более. Да и зачем ему? Невозможно придумать этому жилью хоть видимость уюта, как ни скреби стены и пол, как ни переставляй горшки с цветами, и старания матери подобны усилиям бедной девчонки, собирающейся на танцы. Выпросит платье у подружки, причешется в парикмахерской, надушится, намажется, но выдадут ее большие руки с красной потрескавшейся кожей…

Наивные попытки матери предотвратить уход сына, заменяя на полу мешки из-под картошки мешками из-под зерна, вызывают тягостное чувство, раздражают и достигают противоположного эффекта. А когда мать вдобавок к этому начала еще и покрикивать на остальных детей, чтоб не мешали Франтишку учиться, когда она взяла обыкновение с наигранной небрежностью спрашивать его по утрам, в котором часу он вернется домой, чтоб собственноручно приготовить для него любимое кушанье, то это только ускорило решение.

Он сообщил приятелю, что принимает предложение, и оба искренне тому рады. Еще с гимназии они проводили вместе большую часть времени, вместе пошли в институт, ежевечерние отъезды Франтишка всегда захватывали их врасплох, в ту самую минуту, когда им меньше всего хотелось расставаться. Франтишек рад еще и тому, что отныне все его дальнейшие поступки будут совершаться вдали от семьи, которую сама возможность его ухода из дому повергла в совершенно непонятную растерянность.

Можно было, конечно, точно назначить день переезда, чтоб тяжесть этого дня равномерно распределить на несколько предшествующих, но Франтишек об этом не думает, он занят мечтами об удобствах пражской квартиры, впрочем еще вовсе ему не знакомых.

Но в одно прекрасное воскресенье, сам не зная почему, он вдруг решает уехать именно сегодня и начинает укладывать свой скудный гардероб в фанерный чемоданчик ярко-красного цвета. И попадает в совершенно неожиданную ситуацию. Ибо отец еще ничего не знает о его решении. Мать, видимо полагая, что, переставив по-другому цветочные горшки и приготовляя для сына тушеного кролика, сумеет вынудить его изменить свое решение, ничего не сказала мужу. А Франтишек, считая, что родители переговорили обо всем, восхищался тактичностью отца; теперь он стоит перед неприятной необходимостью еще раз объяснять, что на последнем курсе института приходится больше заниматься, особенно по вечерам, и что часы, проведенные в скудно освещенных и плохо отапливаемых вагонах, — потерянное время. К счастью, отец оставляет свое мнение на сей счет при себе и даже, кажется, соглашается с сыном. Отец — человек практический, привыкший соразмерять средства с целью.

В тишине, от которой прямо-таки звенит в ушах, Франтишек захлопывает крышку красного чемоданчика. Потом, словно между ним, родителями и остальными детьми происходила ссора и миротворцем выступает именно он, Франтишек разводит руки и дружеским тоном произносит:

[36] Пальто из дешевой, но теплой ткани с длинным ворсом.

[37] «Богемия и Моравия», «Австрия», «Канада», «Венгрия» (нем).