Вошел Алексей с Николою. Галочка стоит при конце стола… и не глянула на своего суженого… она отцовых работников вовсе никого не знала. Чего же ей было теперь смотреть на него и рассматривать, каков собою тот, с кем тяжкая, горькая доля привела жить весь век!
Алексей, севши на лавке, подумал, вздохнул и говорит:
– Еще в молодости твоей приговорил я тебя служить у меня и обещался, когда будешь мне верно и честно служить, не оставить тебя и наградить. Ты служил мне так, что дай бог, и товарищ так бы наблюдал за моими пользами. Спасибо тебе!
Никола низко поклонился.
– Пришла и моя очередь, – продолжал Алексей, – слово сдержать и отблагодарить тебя, Никола! Единственная моя радость на свете, утеха моя, счастье все… единственное мое дитя, моя Галочка… Вот она!.. Возьми ее!.. Возьми – и меня… не покинь! – зарыдал громко и не мог продолжать.
– Как это… дядюшка? – Никола спрашивает, сам бледный, трясется и боится, думая, так ли он слышит.
– Так, Никола!.. будь мне зятем!.. Береги, уважай мою Галочку, что Бог тебе посылает в жену. Сделай ее счастливою, и тебя Бог не оставит!
– Не смеетесь ли вы надо мною? – едва мог проговорить Никола.
– Это не смех и не шутка; это важный, святой час. Я, отец, имея на свете одно дитя, вручаю тебе его навеки, надеясь, что никто, кроме тебя, не сделает ее счастливою!..
Никола так и бросился к ногам Алексея и начал говорить:
– Достоин ли я такой чести?.. Я круглый сирота… ни роду ни плоду; вы меня поставили на ноги, вы меня к разуму довели… я вас знал и почитал как отца родного!.. Об Алексеевне, вот об Галочке, и думать никогда не смел!.. Кто она и кто я, мизерный?.. Смею ли?..
– Когда я вручаю тебе ее, – сказал Алексей, поднявши его от ног своих, – когда я прошу тебя: будь моим сыном; сбереги мою Галочку!
Тут подошла Галочка и, как никто не ожидал, упала к ногам Николиным… тот силится поднять ее, а она противится и просит его:
– Ни о чем тебя не прошу: только будь ко мне добр, снисходителен!.. Не уважай, когда буду иногда грустна… это пройдет. Я буду тебе покорна, буду уважать тебя; доведу до того, что ты, видя доброту мою, полюбишь меня!.. Не упрекай мне, когда… иногда… я и сама не знаю, какова буду! Не уважай тем, а доведи меня обращением своим и снисхождением, чтоб я тебя… через тебя имела хоть маленькую отраду, меньше бы чувствовала свое горе! Прежде всего помолимся Богу святому, чтобы помог нам жить, как я говорю; а после поклонимся нашему пан-отцу: пускай благословит нас и молится за нас, детей своих!
Алексей снял со стены образ; молодые начали молиться; Никола пал пред образом на колена и сказал:
– Петрович! или как вы мне повелеваете: пан-отец! и вы, Алексеевна! Вот вам Бог милосердый; пред его образом присягаю вам: вас, Алексеевна, любить, уважать, почитать не как мою жену, но как мою господыню, повелительницу… никогда и ни в каком случае не услышите от меня никакого противоречия, а тем более досадного слова. Буду для вас такой же работник, как был до сего часа. Вы имеете надо мною волю; вы умнее меня, вы научайте меня во всем. Петрович! Я отца и матери не помню. Вы мне их заменили. Будьте же мне, как и были, хозяином, благодетелем, повелевайте мною точно так же, как и во все время. Как радел о вашем имуществе, так и буду продолжать всегда. Вы будете покойны от меня во весь ваш век. Теперь, пан-отче, благословите меня на начало, и я уверен, что вы благословите меня и на исполнение всего этого!
Тут он и Галочка пали к ногам отца… Как плакала Галочка!
Алексей благословил их на новую жизнь, и все прилично и хорошо приговаривал; просил Бога послать на них милость свою.
Потом посадил их в паре, наставлял их, как жить согласно, как уважать, как снисходить друг другу… долгонько обо всем им говорил.
Посидевши, сказал, что надобно приготовляться; завтра свадьба.
Никола уже помогал тестю своему, в чем нужно было. Припросили родных, соседей, для приготовлений. Галочка, в чем душа, туда же с ними хлопочет и все поспешает, всех торопит, чтоб скорее все делали, как будто спешила к счастью своему и боялась, чтобы кто не помешал.
У богатого и есть из чего, и есть кому все устроить; так и не мудрено, что к завтраму все поспело.
Самые ближние родные были прошены. Удивлялись, толковали, как это Алексей, такой богатый, одним-одну дочь и отдает за своего работника и еще за бедного! Лучше бы отдал – кто скажет – за купца; кто за поповича; а иной говорил:
– Может быть, иной и пан не погордился бы взять такую кралю да с таким богатством!
И много такого было говорено. Как же одарили их и все хорошими платками и вышитыми рушниками, так они и замолкли, и затихли, надеясь после погулять знатно, как обычай велит.
Принарядилась Галочка к венцу… все просто; не надела из дорогого ничего: ни плахты, ни намиста, а так, как прилично сироте… Но как была хороша! Вот уже справедливо, что хоть на картине написать!.. Очень хороша была!.. Но только тем чудно было видеть ее, что как будто она была не она. Глазки быстрые как будто горят; краска в щёчках так и переливается; то вдруг станет очень бледна… то опять румянец вспыхнет. Пойдет проворно, дает порядок, всех торопит… и вдруг руки опустит, головку потупит и, где стоит, не знает; что делала, куда шла, все забудет!.. Говоришь к ней, она отвечает не то; то вдруг смотрит быстро на всех и как будто удивляется, чего это люди сошлись и перевязанные платками и рушниками расхаживают?.. Оглядывается кругом, глянет на себя… и помертвеет!.. Вот такая она была!
Вошел и Никола принять благословение… и что же? Не надел ни той свиты, ни того жупана, что Алексей подарил его к венцу; а надел, хотя и хорошего сукна, но простую, серого сукна свиту, и прочее все было на нем просто.
– Зачем ты, Никола, не нарядился в ту свиту, что тесть подарил тебе? – так спрашивали его женщины, – и жупан было надеть.
– Не идет дело, – отвечал Никола, – меня берет пан-отец из работников, и я батраком, в своем виде, должен явиться перед Господом Богом и, принявши от него Галочку с моим счастьем, тогда, через нее, стать чем-нибудь лучшим. Теперь же я, сам по себе, еще ничто!
И благословил же Алексей Галочку к венцу и проводил ее, точно как на кладбище!.. А плакал, точно как ребенок!.. Тяжко было ему на душе, хотя, исполняя дочернину волю; но какая эта воля ее была!.. Это все равно, как бы она, выбрав нож, просила бы именно этим ножом зарезать ее!