– Может быть, и я… Так он вам рассказывал про меня? – спрашивала Галочка, немного изменяясь в лице.
– Про все рассказывал.
Тут я говорил – как Семен Иванович помнит ее, благодарен ей… И как разговорились, так она уже со всею откровенностью пересказывала мне, что чувствовала и что перетерпела от самого начала знакомства с ним…
– Я его любила крепко, – продолжала Галочка, – так любила, что для доставления ему чего-либо полезного я пошла бы на всякую муку!.. Правду сказать, – промолвила она, тяжело вздохнув и взглянув на образ, – не малое мучение и выходить замуж, как я для его счастья выходила!.. Что я перенесла! Один Бог укрепил! Иду замуж, и сама не знаю, за кого и для чего иду! Точнехонько, как во сне была. Не понимаю ничего, что и для чего делается; я сама тороплю всех. Одна мысль, когда я несколько приходила в себя, владела мною: спешить поставить преграду между мною и им… Я не приходила в рассудок, и вышедши замуж… и вот явился Семен Иванович… Я обдумала, что ему сказать при встрече нашей, но не помню, что ему говорила и как оставила его… Ко мне пришла жестокая горячка; шесть недель я не вставала с постели… Полагали, что я умру!
И выздоровевши, я не была покойна. Мне было очень тяжело, нестерпимо несносно все!.. Тоска мучила меня… Иногда я забывалась до того, что, глядя на мужа моего, не могла сообразить, что он за человек и отчего принимает во мне такое участие? Только было пан-отец – пускай царствует! Разговорит меня, и я наплачусь вволю, отчего мне хотя и становилось легче, но ненадолго… Готова была умереть, сквозь землю провалиться, свет за очами пойти! Тяжко, тяжко мне было!.
Как вот Господь послал мне сына. Пришлось же так, что моего новорожденного назвали Семеном. Это мне принесло какую-то радость. Я пожелала, чтобы Семен Иванович был моему сыну восприемным отцом. Батенько послушал меня; а Никола, муж мой, тот и подавно! Он еще и теперь смотрит мне в глаза, чтобы угадать, чего я желаю…
Вот Семен Иванович, хоть и за глаза, хоть и не знал того, но был мне кум, стал родным мне. Это меня даже веселило, я начала свободнее дышать, грусть находила на меня в меньшей степени и не так уже часто. Маленький Семен меня много утешал… я начала понимать, что мне надобно сберегать себя для него, а там и еще родились дети… год от году я делалась покойнее.
Не хочу скрывать пред вами: часто думала о Семене Ивановиче, вспоминала все наше знакомство, и казалось мне, что в то время, как я была с ним, так я ходила не на этой земле, а на какой-то другой, на золотой, между прелестнейшими цветочками; казалось, что тогда и солнце яснее светило, и только на нас двух, и, сияя на нас, подавало нам радость и счастье! И что будто, после такой блаженной жизни, я упала в какую-то яму, где темно все, словно в гробе! Что делалось со мною до времени, пока скорбь меня оставила, я не могла ничего порядочно привести на память.
Далее и далее, я более образумливалась. Могла уже понять и рассудить, что у меня муж, добрый, честный; и как любит меня! Уважает, бережет во всем, пылинке не даст упасть на меня!.. У меня сыночек, утеха моя… Все это меня уже занимало, далее и далее – уже точно веселило. У меня уже и дочери: вы видели Наталку? Другой год замужем, на Подоле; у нее и сыночек есть. Другая дочечка подрастает и тоже будет красива. Говорят, что мои дочки по мне пошли; в большой славе, как и я… когда-то была! – примолвила Галочка, немного покраснев…
Старший сын, Семен, парень-друзяка. Дождемся будущего года, женим его; другие мальчики подрастают: кто ремеслу, кто грамоте учится.
Батеньку похоронили, но уже тогда, как я стала на истинном пути. Он утешался внуками; веселился, глядя, что я перемогла свое горе и живу в счастье, не боясь потерять его. Благословил нас, что я не вышла из своей доли и тем доставила ему покойную жизнь… с тем он и скончался.
С Николою мы живем, как дай бог и всякому! У нас одна мысль, одна воля, одна душа! Не только брани, ссоры между нами, мы один от другого не слышали противоречащего слова. Он и теперь почитает меня не иначе, как прежнюю Галочку, дочь хозяина своего. Мы живем, трудимся, богатеем, имеем добрых детей, и за все хвалим Бога!
– А часто ли вспоминаешь Семена Ивановича? – спросил я.
– А как же? – отвечала она с некоторым удивлением, означавшим вопрос. – А отчего бы нет? Всякий день молюсь за него, чтоб Бог послал ему счастье за то, что он хотел меня, как думал тогда, сделать счастливою. Теперь же, как услышала, что и он во всем счастлив, то мне стало на сердце весело. Утешает меня и то, что он оценил поступок мой, к чему привела меня любовь!
– Кто научил тебя, Галочка, девушка простая, без образования, без сведений о свете, кто научил тебя так любить? – «Вот любовь!»
Все это, до последнего, истинная правда. Еще и теперь в Харькове, на Гончаровке, есть люди которые слышали от отцов своих, а другие и сами помнят Галочку и что с нею это все происходило. Отца ее, Таранца, по-уличному звали Литвином. Двор его был на улице Долгалевке, что на Гончаровке; большая часть двора отошла на площадь, где стоят конюшни жандармов: а другая часть занята двором мещанина Головина, против двора Серикова.
Основьяненко
Вот любовь
Измененное окончание
В XVI томе Современника помещена повесть Г. Основьяненка под названием: «Вот Любовь!». Говоря несколько раз о сочинениях этого автора, мы уже имели случаи передать о них читателям своим наше мнение вообще. Оно, кажется, нигде не встретило противоречия. В таланте Г. Основьяненка все признали самобытность, многосторонность, присутствие истины, художническую полноту и удивительное чувство красоты – от комизма до самого трогательного. Нет сомнения, что в повестях его еще более совершенства, когда он излагает их на малороссийском языке; потому что лица, характеры, общество, быт и натура – все прямо требует того языка, на котором до изложения обрабатывают свои предметы ум и воображение автора. Русские обороты, выражения и слова часто неравносильно отвечают движениям души его. Но мы поэтому делу чистосердечно, вместо автора, себя отдаем на суд взыскательной критики. Он до сих пор остается в убеждении, что ему надобно писать только по-малороссийски. Неотступные просьбы наши склонили его войти в ряды писателей русских. Уважение господствующей нашей литературы и патриотическое желание пополнить её произведения созданиями столь редкого таланта – вот что осмеливаемся представить в свою защиту.
Мы, впрочем, сознавая необыкновенные достоинства в сочинениях Г. Основьяненка, не увлекаемся ими до ослепления. В подробностях некоторых сцен у него встречаются излишества. В его воображении такой избыток жизни, что он, увлекаемый богатством идей и образов, уступает таланту своему победу над искусством.
Не считая себя вправе вооружаться против того, что автор еще не подверг окончательному своему рассмотрению (потому что не приступил еще к изданию сочинений своих в отдельном собрании), мы сообщили ему одно замечание о повести «Вот Любовь!». Наше замечание не касалось тех частностей, которые, в том или другом виде, нисколько не действуют на существенное достоинство повести.
Мы говорили с ним о самом создании, которое как-то странно разрешалось в уме нашем. Предметы изящных искусств, исполняемые художниками в надлежащем совершенстве, никогда не выходят из-под законов естественности. Главное лицо, выведенное в этой повести (Галочка), соединяет в своем характере, в своей жизни и всей индивидуальности изумительные черты грации, простосердечия и возвышенных чувствований. Природа и искусство должны здесь обняться в восторге перед общим своим творением. С этой стороны рассматривая Галочку, кто не почувствует, что её появление украсило или, по крайней мере, увеличило круг тех восхитительных идеалов, которые увековечены художниками для эстетического созерцания? Жертва, приносимая ею из любви истинной и глубокой, есть торжество бессмертной души. Но здесь, по нашему мнению, уже и предел всего, что может вынести слабая природа человека.
Известно, что великие писатели ничего на природу не выдумывают. Мы не умели изъяснить, как случилось, что Г. Основьяненко повел свой рассказ еще на несколько десятков лет. К счастью, люди с истинным талантом не возмущаются, когда надобно решить вопрос и об их ошибке. Мы получили от автора самое удовлетворительное изъяснение того, что казалось нам непонятным. Вот в чем дело. Читатели наши узнали уже из повести Г. Основьяненка, что он рассказал истинное происшествие. Но автор, не желая впасть в повторение окончания прежней своей превосходной повести (Маруси), в противность судьбе Галочки придумал для неё конец собственного своего сочинения. Он теперь разделяет наше мнение и представляет здесь в новом (т. е. истинном) виде окончание повести «Вот Любовь!».
Долго не мог прийти в себя Алексей, оставшись один в хате; так поразила его эта сцена, которой он не ожидал и которую предполагал предупредить. Успокоясь несколько, он прежде всего обратился к Богу, молил его просветить, не погрешил ли он, разлучив так любившихся? Совесть ему сказала, что согласиться на брак их никак невозможно было; а замужество ее с другим было необходимо; сама Галочка желала того. Избранный им – человек честнейший, Галочку не только любить, но будет чтить, уважать и беречь ее во всех случаях жизни. Галочка видит все внимание его к себе, благодарна ему… По времени отсутствующий Семен Иванович забудется, а он столько честен и благороден и до того любит Галочку, что, конечно, будет избегать случаев видеться с нею. Самое тяжелое, последнее прощание миновалось; теперь наше дело молиться Богу и со временем ожидать от милостей его общего нашего спокойствия…
– Галочка! взойди ко мне; я уже один.
Так говорил Алексей, тихо стуча к ней в дверь.
Галочка, или правильнее, тень ее (так она мгновенно изменилась!) вышла, едва переступая, бросилась на шею к отцу, плакала горько вместе с ним и, не могши стоять, присела на лавке.
– Это последнее! – сказала она, утирая слёзы. – Боже! прости мне эти слёзы!.. я человек!.. Таточка! Вы и Никола не увидите более их; а со временем не заметите во мне и никакой скорби…
Алексей, заметив в ней большую перемену, ласкал ее, просил, убеждал, чтобы она выплакала все свое горе, уверял, что ей легче будет; не душила бы разом своей скорби, но исподволь одолела бы ее.
Галочка молчала; казалось, внимала ему и не плакала.