– Мы сами отречемся от людей: будем жить один для другого, не будем знать никого! Такая жизнь самая благочестивая, святая, счастливая!..
– Правда ваша. Будете жить в любви и в счастье… Бог благословит вас деточками такими, как я был награжден дочерью, на новую вам радость и на утешение… Но тут, вместо того, чтоб матери – я ничего не говорю о вас, а только про мое рождение – матери бы веселиться и утешаться деточками, им нигде от языков людских покою не будет. Все будут на них указывать пальцами, все зашикают: «их мать мужичьего рода (нищая, и вся родня такая и сякая; таковы же и дети будут…)». Все будут от них удаляться, пренебрегать, упрекать в том, в чем они и не виновны… А каково это будет для матери? Ими, славою их, она живет; она готова на всякую муку, всё перенесет, душу свою отдаст, лишь бы им было хорошо!.. О Семен Иванович! Вы не знаете, что́ дети для родителей!.. А в хозяйстве вашем, подданные ваши, вместо того чтоб уважать ее, повиноваться, они будут упрекать ее, что и она такая же мужичка, как и они…
– О нет! Я этого не потерплю… строго прикажу, чтобы…
– И что пользы по приказу? Когда человек сам собою не приобретет уважения, так хоть и не приказывай! В глаза будут уважать, а за глаза проклинать. Достанется и мне на старости: я буду им как бельмо в глазе. Как хотите, а подчас и вы постыдитесь уважить меня, как тестя, при людях! Галочка за этим будет пристальнее наблюдать, нежели я, и все заметит. Она моя кровь. Через мое унижение, через людские упреки, через непорядки в хозяйстве, через детский за нее стыд и не очувствуемся, как она, моя голубочка, ляжет в сырую землю!.. Не будет, сердечная, знать счастья и спокойства в замужестве, не будет утешаться деточками; в горе, в слезах, в тоске угаснет, как свечка!.. И если бы без вины: а если же, в таком деле, каково есть неравный брак, да, быть может, заключается грех?
– Эх, Алексей Петрович! Перед Богом все равны!
– Так; равны по делам своим, как явимся туда. Тут же нам должно знать, что то есть начальство. Каково бы было без него?
– Без начальства же и не можно; и благо нам за ним. А что люди так все братья и, следовательно, равны.
– Ох, что вы это говорите? Я просто читать умею, а таки начитываю и понимаю, что еще с начала века, от самого Адама, уже были благородные и простые.
– Где это ты, Петрович, начитал? – усмехнувшись, спросил Семен Иванович.
– Нигде же, как в св. Библии. Ведь помните, что потомки Сифа, сына Адамова, звались сынами Божими, а Каинов род сынами человеческими.
Хотя оно и не то, что благородные и простые, как мы теперь разделяем, но все одни лучшие, а другие пониже. С тех-то времен так и пошло. Когда же начали мешаться сыны Сифовы с родом Каиновым, вот и умножились на земле грехи до несть конца и до того, что Бог истребил всех водою. Читаем же и далее, что святым мужам повелевалось всегда брать жен из своего рода, а отнюдь не из чужого. И у иудеев одно колено было лучшее перед прочими; и часто, в Библии же, поминается «люди и народ». Так вот видите, есть различие. И если бы это было не от Бога, а от гордости сильных, то давно бы Бог, противящийся гордым, истребил и искоренил панство. Все это видевши, как мне пойти против закона и порядка, от Бога данного, и в ваш род, благородный, отдать свое дитя, рожденное в простоте и мужичестве? Не будет благословения Божьего! А я не хочу этого ни Галочке, ни всему потомству моему, если Бог благословит меня им.
Много такого они говорили и долго спорили между собою, то из Писания, то и своими словами, и все-таки Семен Иванович не убедил Алексея – на чем в тот день так и осталось. Все были вместе, говорили между собою свободно и приятно… Когда же Алексей выходил куда, то Семен Иванович, лаская Галочку, просил, чтоб переменила свои мысли и вышла бы за него; но она все держалась своего и, плача, умоляла его не вспоминать больше о том.
– Хорошо! – сказал Семен Иванович, уже перед светом, проходивши всю ночь по своей комнате и все думая да придумывая, как бы поставить на своем?
– Хорошо, – говорит, – сделаю так. Увижу, чем будет тогда отговариваться?
И спал ли, не спал в ту ночь, а утром рано он уже и у Галочки. Лаская ее, сказал, что, получив дозволение от начальства, едет завтра к себе, в Прилуки.
– Надолго же? – встревожась, спросила Галочка.
– Так что недели две или три проезжу. Не близко отсюда.
– Зачем же вы поедете?
– Дело есть.
– Галочка! – сказал Семен Иванович, поцеловав ее крепко. – Неужели ты думаешь, что я только так, безо всего, поговорил с тобою и с твоим отцом о счастье моем и, выслушавши, что вы мне говорили, согласился с вами и оставил свое намерение? Это бы мне лучше живому лечь в землю! Нет, я так не оставлю. Поеду домой, возьму от брата и от всех родных такую бумагу, что они не только позволяют, но еще и просят меня, чтоб я женился на… обывательской дочери.
– Говорите, Семен Иванович, прямо: «На мужичке». Эге! Видите, уже вы и безо всего стыдитесь сказать, что женитесь на мужичке!
– Нет, душка… это не то… – продолжал Семен Иванович, но ясно видно было, что его смешало Галочкино замечание. – Вот, взявши такие бумаги, возьму и от духовных лист, что нет греха жениться «на неравной», как твой отец говорит. Возвращаясь, буду просить своих начальников, чтоб уговорили твоего пан-отца, и попрошу здешнего протопопа, чтобы поговорил с ним из Писания.
Выслушавши это, Галочка как будто помертвела! Подняла свои глазки, полные слез, к Богу, тяжело вздохнула и сказала:
– Вы-таки все свое!
– И умру с тем, и таки доведу конец по своему желанию!
– Не знаю! – тихо и грустно проговорила Галочка… Во весь тот день она крепко тосковала и не мешала Семену Ивановичу пересказывать Алексею, зачем он едет в свой край.
Алексей же, выслушавши все, сказал:
– Увижу, что ваш брат и родные скажут. Послушаю, как рассудит и духовный чин. Тогда скажу свое последнее слово – и делайте, как знаете!
Услышавши это, Галочка поспешила в свою комнату ломая руки.
Во весь тот день Галочка крепко горевала: все сидит против Семена Ивановича, быстро смотрит на него, а того, о чем говорят, она и не слышит. Долго смотря на него, когда – видно – станет ей на сердце очень тяжело, то она выбежит в комнату – и ужас как плачет…