Раз лежали мы у него в саду под липою и курили трубки. Тут я спросил его:
– Отчего он так покалечен? Иной возвращается с войны цел, здоров и даже порохом не окурен, хотя и рассказывает, что такие и такие города брал.
– Оттого, друг мой, что я сам искал смерти! – сказал Семен Иванович, вздохнувши тяжело. – Не успела поджить нога, я опять на коня. Отрубили руку. Пока вылечился, заключили мир… и замыслы мои все уничтожились.
– Зачем же вы искали себе смерти? – спросил я.
– Любовь! – отвечал он, вздохнув еще тяжелее и погрузился в мысли. Потом начал говорить:
– Я так любил одну девушку, далеко, в Харькове, что чуть не сошел по ней с ума! И было от чего! Любил ее неизъяснимо! Она была из простых, дочь обывателя. Вижу, что я без нее не могу жить. Подумал – подумал… что же? Она меня любит… А как была хороша, какой ум имела, как здраво судила обо всем… Я надеялся скоро образовать ее, и она точно была бы редкою женщиною… Что же? Не захотела выйти за меня. А чтобы не увлечься любовью и моими убеждениями, так она в отсутствие мое, с большим усилием, принудила себя обвенчаться с отцовским работником, чтобы удалить себя от меня, чтобы я, женясь на ней, не подвергся стыду, нареканиям и всему прочему.
Правду сказать: когда я увидел ее молодицею, женою другого, а не моею, то не знаю, как я на том же месте не умер! И страдал же я долго! Одна телес ная болезнь продолжалась у меня более полгода. Потом я бросился под турецкие сабли и пули – не убили. Возвратился домой, истерзался от тоски – и все за Галочкою! Так звали любимую мною. Открылось наместничество; меня выбрали в капитан-исправники. Вот, по неволе, стал я быть с людьми. Далее, далее, не перестав любить Галочки нисколько, женился я для домашней семейной жизни, надеясь найти где-нибудь спокойствие, которого нигде не находил… Я любил Галочку как-то необыкновенно! Другую не мог так любить… Ну, да нужды нет! – вскрикнул он, вышедши из задумчивости и утерши слезу… – Жену мою ты знаешь: она хорошей фамилии; душа у ней добрая; но бедная и потому не получила образования, требуемого здешним обществом, которое далее не хочет ничего видеть… Я был счастлив женою, но увидел, что Галочка правду говорила, что люди, если узнают, что моя жена из простых, так съедят нас. Когда вот моя хорошего рода; но наши все не принимают ее, удаляются, презирают за то, что от бедности не так образованна, как они. Родные мои туда же.
Конечно, мы смеемся с людской неправды, но иногда бывает прискорбно. Жена моя, по характеру своему, переносит все равнодушно. Но что было бы с Галочкою, если бы на ней я женился? Она с своим умом, с чувствительностью, с любовью ко мне, не перенесла бы унижения к себе для меня и точно умерла бы!
Сяк-так, я нахожу спокойствие в семье своей. Жена, далее меня, ничего не желает; лишь бы я был подле нее, а прочее для нее ничто. Наградил нас Бог детьми, которые, кажется, усладят мою старость. Всегда вспоминаю Галочку и благодарен ей от полноты души, что она предусмотрела все и отвратила от нас обоих вечные бедствия. Видно, она больше людей знала, нежели я… А как любила меня!.. – Тут он задумался и долго все думал, наконец сказал: – И вспоминания горьки! Не облегчу ли я скорби своей, рассказав тебе все подробно?
И он рассказал мне все, что у них было с Галочкою, в Харькове, на Гончаровке. Потом заключил:
– Какой же геройский подвиг ее! Каково самоотвержение! Вот любовь!
Скоро после того я возвратился в Харьков. По старой привычке отправился ходить по улицам на Гончаровке; хожу – и, ах, я тогда был еще молод! поглядываю на красивых девок, сидевших, по слу чаю воскресного дня, у ворот кучами. Далее проходя, вижу, сидят на призьбе девка и молодица… кроме того, что молоденькие, но притом еще как были красивы! Одним словом, прелестные!..
Трудно было решить, которая из них, молодица или девушка, была прекраснее!..
Я, по молодым летам и по старой привычке, как заметил их, так и остановился как вкопанный!.. Стою, любуясь ими… и только! Поверьте слову. Как вот и отозвалась… женщина, не совсем старая, но уже подходящая к пятидесятому году, потому-то я и не заметил ее, хотя она и сидела подле них и держала на руках дитя. Вот она и спросила меня:
– А чего вам, панночку, треба?
Такой вопрос меня смешал. Мне ничего не было нужно, и я хотел только вдоволь наглядеться на прелестные, попавшиеся мне на глаза, личики; но надо же было что-нибудь отвечать? Как-то мне пришло на мысль, что я на Гончаровке; а тут вспомнился и Семен Иванович, и Галочка; то я, чтоб изворотиться, сказал:
– Мне нужно бы узнать… не знает ли… кто..?
– Кого? – спросила так же женщина.
– Не знает ли кто, где тут жила, а может, и теперь живет Галочка, что была Таранцивна смолоду, а теперь…
– А на что вам она? – усмехаясь, спросила она меня и притом так быстро смотрела на меня…
Черные глаза ее… ну, правду сказать: в молодости эти глаза были… ну, были!
– Да так… ничего. Передать ей нужно бы поклон от одного человека.
– От кого же это? – и смутилась немного; потом сказала: – Просимо, панночку, до господы; пожалуйте в хату; может, и я что-нибудь про нее вам скажу. Сидите же, доченьки, за воротами и выглядывайте отца. А ты, Наталка, – сказала она молодице, отдавая ребенка, – возьми свое дитя да не уходи домой, пусть муж придет за тобою. Пожалуйте.
Нечего делать, надо мне идти за нею. Вошли. Вот она, усмехаясь, спрашивает меня:
– Кто же это пересылает поклон к Галочке?
– Может быть, ты, пан-матка, и знаешь ее? – спросил я.
– Может, и знаю, когда скажете, от кого поклон.
– От Семена Ивановича, из-под Прилук.
– Я так и думала… – сказала и невольно призадумалась, наклонивши голову; потом, вздохнувши, спросила: – А как он поживает себе?
– Э! Так верно ты-то и есть Галочка? – спросил я поспешно.