– А вот как, таточка! Есть ли вам дело или нет, поезжайте в город. Пока воротитесь, вот и вечер, да так и не приметите, как день пройдет.
– Так-таки и сделаю, – сказал старый Захарий и во весь вечер протолковал и не пустил Костю от себя.
Крепко не желая, поехал Скиба утром в город. Костя и дело ему нашел, то того купить, то-то у человека взять, для того чтобы он промедлил весь день в городе.
Сумерками воротился он домой, послал за Костей; поужинали или нет, скорее спать. А ведь же и не спит наш старый: его и сон не берет! Пропели первые петухи, а уже он и вскочил: уже бы и запрягать, и бежать до Меласи.
Костя начал его уговаривать, что «еще, говорит, самая глухая полночь», так куда! наш старик так расходился, что ну! «И пока, – говорит, – доедем, то и день будет»; да и господа, он знает, очень рано, о полночи встают, и все такое, чтоб непременно тотчас ехать; и посылает Костю запрягать, и сердится, что он такой непроворный… Сяк-так собрались, выехали только что еще начало светать. Приехали. Так что ж?.. В барском дворе и ворота замкнуты, и все калиточки заперты; некуда ни войти, ни влезть, и все во дворе наповал спят. Нечего им делать; взъехали к человеку и дождались, пока ворота отперли. Тогда пошли во двор.
Не успели войти в барские хоромы, как вот бежит к ним барышня… да, так и повисла на шею старому Скибе и обливает его слезами… Тот отступается, она к нему:
– Таточка, голубчик! Ты от меня отрекаешься?..
Когда же рассмотрели: так это их Мелася!.. И таки именно Мелася, только уже убрана совсем не так, как была: и платье на ней хорошее, красное, да с цветочками, и головка уже острижена, и косички, как и у барышень, что болтаются и мотаются; и таки и прибрана совсем лучше, чем все дворовые девки.
Старый Скиба, как только мог выцеловавши свою Меласю, отдал ее брату, а сам, сложивши руки, глядел на нее, а потом говорит:
– Я уже к тебе боюсь и приступить. Ты ли это, мое дитя, или не ты? Видишь, какая ты пышная!
– Да я же, таточка, лебедок! Я таки ваша Мелася, как и была, все одинакова! Вот видите, как меня нарядили, что я ещё и сама себя не понимаю. О! что мне здесь, татуся, и ты, братец, хорошо да прехорошо! Вот ото так убрали; когда же бы вы видели, чем меня кормят, на чем я сплю, какие мне платья еще шьют, так и во сне нельзя того увидеть!..
– Хвали за то Бога, – сказал старик, – и на всякий час благодари и молись ему за своих благодетелей!..
– А что наибольше всего, – переплакавши, Костя уже мог сказать, – делай все то, что им угодно. Учись, сестра, как можно, учись всему тому, чему будут тебя учить. И делай так, чтоб не только не было на душе греха да чтоб ты достойна была той милости от Бога, которую он на тебя, бедную сироту, посылает чрез этих добрых господ!
Да и много кое-чего разумного говорили и Костя, и таки сам Захарий; все наставляли Меласю, а она все им хвалилась, как господа любят ее, и жалуют, и всем снабжают.
Как тут и вошли барин и барыня, которые прислушивались, что будут они между собою разговаривать. Вот как вошли и стали их разумные речи хвалить; хвалили особенно и Костю, что был уже паренёк важненький – уже ему был шестнадцатый год, да рост выгнал его, так что думать можно было, что ему еще и больше; он был себе красивенький, ловко одевался, и платье на нем опрятное, и был себе учтивенький и на разумные речи боек. Вот господа его и полюбили, разговаривали с ним про все умное, и во всем его хвалили. Потом велели Меласе попотчивать своих гостей… Батюшки, чего там ни подавали! Известно, как водится у господ!
Погостивши там до полудня, надо было и домой собираться. Барыня и дала Меласе, чтоб подарила, будто от себя, Косте платок на шею, бумажный красный да хороший; а старому Захарию – пояс добрый. Да тут же барыня и сказала:
– Когда будешь, Мелася, хорошо учиться и будешь послушна, то и всякий раз буду тебе давать, чем наделять твоих родных; и вам, – говорит, – буду во всем помогать, в чем вам нужда будет, лишь бы она добрая была.
Мелася бросилась целовать руки ее, а Захарий, благодаря, осмелился, да и говорит:
– А наибольше вам, добродийка, за то благодарю, что Мелася и у вас Мелася. Будьте ласковы, не перекрещивайте ее на панское имя! Пусть остается так, как и в веру вступила: Мелася да Мелася!
– Не бойся, старичок! – сказала барыня, – я и сама не люблю переменять имена. Пусть остается повек Меласею, чтобы иногда не забыла, из какого она роду, и чтобы не загордилась.
С тем наши и пошли. Земли под собою не чувствуют, что Меласе случилось такое счастье и что господа и к ним ласковы и милостивы.
Этого и рассказывать не нужно, что Захарий и Костя очень часто наведывали Меласю и при всяком посещении все больше видели, что господа всегда одинаково добры к ней, любят ее и заботятся об ней. И Мелася же все хорошо делала: грамоту поняла как раз и скоро начала читать церковное, а там и гражданское; а писала так, что и в волостном правлении так не умели, как она черкнет: ровно да меленько, точно, как маком насыпано. Кроме того, что Богу научена была молиться хорошо и все по книжкам, а то и цифрам научилась; про всякие государства знала, умела цветочки малевать как живые. Да чего она только ни знала! Какой же у неё был голосочек, ну словно как гусли играют, так господа заставляли ее при себе петь разные свои песни, а особливо любили слушать, как она пела следующую песню, которой не могла без того кончить, чтобы и самой не заплакать.
Часто с господами проезживалась Мелася, а иногда приезжала к Захарию и брату; и уже было, без гостинцев никогда не приедет. Барыня сама ей даст чего-нибудь и скажет:
– На, Мелася; поедешь к своим, так отвези им гостинцы.
А дворовые все любили ее за то, что очень добрая была ко всем. Ни против кого не гордилась и не заставляла, чтоб кто-нибудь ей что сделал; сама прежде всех бросится и еще за другого дело исправит. Ещё и любила, когда начнут ее расспрашивать, как она жила в мужичестве, как пряла, мазала, мыла, как лошадь погоняла; все, было, не стыдясь, рассказывает. А такая жалостливая была ко всем: когда кто, бывало, провинится или и с умысла беду сделает, что уже непременно должно наказать, без чего и не можно; то тут она бросится к барыне и к барину, и просит, и молит, и руки им целует, и уже без того не отойдет, что выпросит да выпросит. Все в дворе были ей благодарны, и молили за нее Бога, и любили больше, чем самую барышню, которая немного сердитенькая была; известно, от роскоши нежная была себе.
Что вдвоем, Скиба с Костей, ходили к Меласе, а то и сам Костя бегал к сестре всегда в такое время, как она свободна была. Когда придет к ней, то и пойдут в сад, и сядут в беседке; тут Мелася и читает ему всякие разумные книги, а Костя, слушая, как что доброе заметит, то и сохраняет на душе, чтоб по тому и поступать. Потом и сам принялся за гражданское. Только сестра ему показала, он тотчас понял и недолго как уже и сам читал. То сестра и дает ему книжек в дом, да не таких книжек, пустомельных, что теперь много завелось – нет, он их не терпел, – а таких, где всякие науки и премудрости написаны; таких было наберет, да и читает, и вытверживает, и выписывает ради себя, что нужно.
Да и молодец же был, так-так! На все село! Уже ему и девятнадцатый год, а его нигде в худом деле не слышно было, только что добрая слава о нем шла. Парубки его уважали и все с него перенимали. Старики детям показывали на него, что хоть и сирота, а какой-то он разумный, тихий и учтивый детина! А что уже девки, так ну! И снился он им каждой, потому что был красивый, а как подрос, так еще стал пригожее! Усы подбривал: узенькие, черные, как соболь, да на белом лице, да при румяных щеках: так настоящее как есть то картинка! Брови, как на снурочку, а глаза черные, быстрые, да как поведет ими на какую девку, так, не бойся, не усидит, побежит за ним! А что уже балагур, да с приговорками, да все с разумными и все к делу, так только его одного и слушал бы!
Какие были в селе красивейшие и богатейшие девки, те все ожидали, вот-вот придут от Кости старосты. Не одна из них обещалась поститься двенадцать пятниц и до вечера не есть ничего, лишь бы Костя ее взял; не одна тихонько от матери по пятницам пряла на свечку, чтоб Костя ее взял… а Костя – и оввва! – и не внимает. Ходит около них, шапка набекрень, трубка в зубах, руки заложит в карман, да только, будто бы нехотя, оглянется туда, где услышит, что про него говорят. Так что же? Глянул чрез плечо, поднявши вверх левый ус, и нужды ему нет; мигнул и не смотрит ни на одну, как бы ни была хороша из них которая.
Станет, было, ему Захарий говорить:
– Женился бы ты, сын! Слава тебе господи, тебе уже девятнадцатый год: пора стать хозяином, и мою старость взвеселил бы тем, что ты уже доплыл до берега и дошел, как и все добрые люди. Пускай уже Мелася идет, как ей Бог даст и как с нею господа сделают. Сказано: «Отрезана скиба от нашего хлеба», – а мы свое будем думать. Мало ли девок, что я и вижу, как они вьются около тебя и в глаза тебе заглядывают; когда б умели – приворожили бы тебя к себе. Избери какую угодно. Уж я знаю, что тебе тыквы не поднесут, хотя бы и у Дениса Крутопляса. Вот у него-то девка бойкая, так-так! На все село! А? Говори: коли тее то и тее, и зробим тее.