– Тата! – сказал на это Костя, – вот послушайте меня, что я вам скажу: ну, пожалуй, я женюсь, стану хозяином, буду хлеб работать, благодаря прежде всего Богу милосердному, а потом вам, именно как отцу родному, что беспокоились обо мне и награждаете меня немалым имуществом. Вот я и буду жить, чтоб с голоду не умереть… Не так оно должно быть, таточка! Кому милосердный Бог открыл свет чрез грамоту да через свой разум, тому должно жить на свете за тем, чтобы какое добро делать для других: услуживать ли в чем, совет ли подать какой, хлопотать ли о ком где да что за нужда, хотя и беду какую перенести, хоть и пострадать за кого, чтоб я не даром жил на свете! Ох, таточка! Что-то мне желается такое что-нибудь сделать, чтоб от того была польза либо бедному или и всему нашему селу; да готов бы душу свою положить, лишь бы сделать что полезное! Такие мысли как возьмут меня, так тут у меня в груди как будто что кипит; а сердце, так и слышу, как колотится! Мысль, что я таки дождусь до своего, нападу на то, чего так крепко желаю, не оставляет меня; а затем не хочу и одружиться (жениться), не хочу чужого века заедать. А то, пожалуй, есть девки и бойкие, и важные; пальцем кивну, так десятками побегут за мной, куда захочу. Цур им! Пускай ищут своего, а я буду ожидать своего.
То Захарий, слушая такое, махнет рукою, да и скажет:
– Как себе знаешь, сын! Ты письменный, грамотный, а я темный; я и не понимаю тебя.
Тут же от отца достается Косте, чтоб женился; а тут, как придет к сестре, увидят господа и нападут на него:
– Женишься, Костя, женишься! На свадьбу мы тебе поможем. Бери, какую хочешь и у нас девушку из дворовых; самой лучшей не пожалеем, без вывода отдадим. – Да, шутки ради, и покличут: – Девушки! идите все сюда… Выбирай, Костя, какую хочешь!
И набегут Матрешки, Пелажки, Наташки, Парашки, Дуняшки, сколько их там будет во дворе; вылезет и Стёха, что еще при старых господах соусники перемывала, все думая, не понравится ли она ему? Станут все перед Костею… Та гребень своею косой подтопыривает, чтоб еще повыше стоял; или другая с ножки на ножку переступает, чтоб он повидел, что она в красных башмачках и в беленьких чулочках; та косынку свою обсмыкивает[232], чтобы пристойнее лежала; та фартушком играет и не смотрит никуда, будто ей и нужды нет, а щеки же, как жар; иная, наклонившись за других, глазами быстро – как не съест! – смотрит на Костю, чтоб, гм! Догадался… Да и раз сказать всего не можно, чего они там ни делали, чтоб Костю взманить и чтоб он из них выбрал… А господа, смотря на это, утешаются и хохочут.
Костя же стоит себе, словно как в лесу, и ему нужды нет ни до кого. Пересмотревши эту комедию, поблагодарит господам за их милость, что об нем стараются, поклонится и скажет: «Еще, до которого часу, подожду».
Мелася себе знай нападает на братца, чтоб женился. Женился да женился!..
– Вот я тебе найду невесту, что мне благодарить будешь. Возьми мою приятельницу, Марфушу. Что за предобрая душа! И разумная, и к работе прилежная; она все знает по мужичеству, еще не забыла. А что любит меня, так и господи! Да и я ее крепко люблю; не съем, не изопью ничего без нее, и не засну, когда она подле меня не ляжет… Она и тебя, братец, любит, крепко любит и признавалась мне, что когда бы, говорит – твой братец меня взял, то я повек была бы счастлива… Возьми ее, братец, соколик! И тебе будет хорошо! И мне очень бы хотелось, что моя приятельница будет мне невесткой.
– Пускай, сестра, после, – скажет было Костя да и свернет на другое что-нибудь.
Частехонько, как Мелася с Костей сядут, то и Марфуша с ними. И так-то уже она перед ним и балы точит[233], и франтит, чтобы Костя выбрал ее. А Костя – кто его знает, что он думал? Сидит было против нее, смотрит на нее, задумается, потом вздохнет, топнет ногою и начнет по комнате молча ходить.
Что год, то господа все больше любили Меласю; и, хотя ей был еще шестнадцатый год, но она у барыни своей была везде. Все кладовые, все погреба, амбары, все у нее было на руках и от всего ключи у нее. Она и за девками смотрела, она все выдавала и все записывала, везде она одна; барыня мало чего и знала: все на ней было. Делала же все она порядком, ничего не пропадало, и никто на нее не плакался, а все, двором, любили ее. А что уже покупать для барыни и для ради барышни, да хотя бы и для самого барина, так такая усердная была! Что только лишь кто скажет, вот то и то надо купить, то уже Мелася и бегает, и собирается, и надо ехать, и скорее купить; всякое дело оставит да едет в город. А что уже купит, так самое наилучшее; а дешево, так как уже никто так не купит… Может, умела хорошо торговаться?..
Да, нет! Тут не то. Вот как это делалось.
В городе был купец и торговал всякими товарами; чего только господам нужно, все у него было, все к нему относились. А через это был себе крепко богат: имел в городе два дома и свои лавки, да все же каменное. Пять приказчиков ездили по ярмаркам и знай деньги к нему свозили. Жил он со всеми ласково: господа его любили и знакомились с ним; а простой народ почитал и уважал его. Жена его была славная хозяйка и в доме все содержала на порядках. Хоть всякий день, то они рады были гостям; было из чего потчивать. Раздавал и на бедность; помогал знатною суммою денег на новостроящуюся церковь; для другой купил колокол во сто пудов, а к третьей сделал каменную ограду.
Одним-один был у них сынок, Антон Васильевич. Не откатилось, по пословице, яблочко от яблони. Такой же был и богобоязливый, и честный, и разумный, и тихий, как и отец. Красив – да, красив! – и все было сидит в лавке да книжки читает. И как отец изверил[234] ему весь торг, так он, было, из лавки и не выходит; а еще наибольше, только что пообедает, тотчас и спешит в лавку; схватил книжку в руки и, развернувши, чуть ли не верхом вниз, держит перед собою, а сам глаз не сведет с дороги, что видно, как кто в город въезжает. Когда же увидит, что едет бричка, которую он уже хорошо знал, то он уж и сам не свой… И прилавок счищает, и всякий товар приготовляет, и сам не знает, за что взяться, пока не вбегут в лавку две молоденькие, точно барышни. Одна из них, поклонилась ли или часто и нет, тотчас и говорит:
– Торгуй же, Мелася, здесь свое, а я пойду за своим делом. Мелася, хотя вскочила в лавку и веселенькая, а только через порог, то и покраснела и ни слова не выговорит; а Антон Васильевич себе стоит, смотрит на нее и спросил бы ее, так забыл, как люди говорят! Насилу Мелася спохватится и скажет:
– Есть ли у вас… Антон Васильевич… то… вот и забыла!.. Постойте, вспомню…
– Я же вас просил, сударыня! – скажет Антон Васильевич, – чтоб вы мне сказали, как вас величать. Вы меня и по отчеству называете, а я не знаю как…
– Я же вам сказала, что я не сударыня, а только Мелася, и мне никакого больше величания не нужно. Вы все думаете, что я барышня, а я отроду мужичка, прозываюсь Скибина; только что воспитанница барыни и закупаю ей все…
Вот так они то о сем то о том и разговаривают, пока не придет к ним Марфуша (это она-то всегда с Меласею ездила) да и напомнит, что уже пора ехать; а то без нее та не покупает, тот не продает: только что разговаривают себе да весело посматривают один на одного. Как ни напомнит им Марфуша, тогда Мелася и вспомнит, чего ей нужно; а Антон Васильевич подает ей что ни наилучшего товару и цену возьмет самую последнюю, без всякого барыша.
Ага! Так затем-то Мелася и любила ездить покупать, что Антон Васильевич ей уступал дешево? Да, может…
Так-то они себе вдвоем сначала разговаривали, что ни о том и ни о сем и вовсе ни об чем; а потом далее-далее, уже и много кое о чем поразговорились.
Раз Антон Васильевич начал хвалиться Меласе, что он уже думает жениться.
– Наметил я, – говорит, – себе у одной барыни воспитанницу, красивенькую да разумненькую, так, что и меры нет! Она у нее и закупщица, и экономка, и все; и если бы только она пошла за меня, то я был бы самый счастливый человек на свете…
Мелася, это слушая, господи, как краснела, стыдилась и не знала, куда деваться. Ушла бы из лавки, так Марфуши нет, и та ее не сыщет. Нечего делать: стоит, склонивши голову, молчит да платочек, что в руках держала, все вертела да вертела, даже в кусочки изорвала.
Как вот, на ее счастье, вбежала Марфуша и спрашивает:
– А что, Мелася, ты все купила? Пора уже ехать.
– Вот тотчас, только отмеряют. Меряйте же…
Так говорит Мелася, сама не зная, что, сколько и для чего мерять.
Не лучший же был и Антон Васильевич. Схватил какой-то остаток, что лежал перед ним, да и давай мерять!.. Знай меряет да считает; уже аршин десять намерил, а все считает: четыре, четыре… да опять: четыре… А Мелася вынула, сколько захватила мелочи, да и складывает перед ним и говорит:
[232] Обсмыкивать – одергивать, поправлять что-либо в одежде. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[233] Балы точит – ведет пустые, забавные разговоры. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[234] Изверил – доверил, поручил. (Прим. Л. Г. Фризмана)