Чочара: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Знаешь, что бы я сделал на твоем месте?

— Ну что?

— В Рим бы вернулся. Вот что бы я сделал.

Тут ясно мне стало, что прикидывается он непонимающим, думает, что с нас взять нечего. А знала я, что он только о деньгах и помышляет и, если не пахнет наживой, он ни для кого пальцем не пошевелит. Я ему никогда словом не обмолвилась, что у меня с собой много денег, но теперь увидела, что пора ему об этом сказать. Могла ему я довериться, потому что он одной породы со мной: такой же лавочник, как и я, продовольственный магазин имел в Фонди, а теперь спекулировал на черном рынке точно так же, как я, — одним словом, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Поэтому уже не так настойчиво я сказала ему:

— В Рим не поеду я, там бомбежки и голод, поезда больше не ходят, и дочка моя, Розетта, здесь она со мной, до сих пор все никак бомб забыть не может. Вот я и решила идти в горы и там приют себе найти. Заплачу хорошо. Да и запасы кое-какие сделать хочу; к примеру сказать, купить оливкового масла, фасоли, апельсинов, сыру, муки — словом, всего понемножку. За все заплачу чистоганом, деньги у меня есть, почти сто тысяч лир. Ты мне не хочешь помочь, ладно, обращусь к кому-нибудь другому, ты ведь здесь, в Фонди, не один, есть Эспозито, есть Скализе и много других. Идем, Розетта.

Говорила я очень решительно; потом подняла чемодан на голову, Розетта тоже, и мы направились по дороге в сторону Монте Сан-Бьяджо. Услышав, что у меня есть сто тысяч лир, Томмазино вытаращил глаза и так и застыл с апельсином в зубах, который он только что чистил. Потом швырнул апельсин на землю и бегом бросился за мной. Чемодан, который я несла на голове, мешал мне обернуться, но я слышала за своей спиной его глухой, задыхающийся голос.

Он просил:

— Да обожди ты минутку, остановись, черт тебя подери, чего ты взбеленилась, постой, поговорим, все обсудим.

Короче говоря, я в конце концов остановилась и, немного поспорив с ним, согласилась вернуться и зайти в его домик. Ввел он нас в пустую выбеленную комнатку на первом этаже, ничего в ней не было, кроме железной сетки с матрасом и простынями комком. Уселись мы все трое на постель, и он довольно любезным тоном сказал:

— Ну, вот теперь составим список нужных тебе продуктов. Однако я ничего не обещаю, времена сейчас трудные и крестьян не перехитришь. Поэтому, что до цен, ты уж положись на меня и не торгуйся: мы же не в Риме в мирное время — мы в Фонди, и вокруг война. Что касается домика в горах, право, ничего не знаю. Прежде, до бомбежек, было сколько хочешь, но потом там все сдали. Однако уж раз сегодня утром я все равно должен идти к своему брату, значит, вы обе можете пойти вместе со мной, и мы уж что-нибудь да обмозгуем, тем более если ты согласна заплатить вперед. Ну а насчет продуктов дай мне неделю срока. Если ты найдешь себе там жилье, брат мой или еще кто из беженцев смогут тебе кое-что одолжить или продать.

Сказав все это резонно, по-деловому, он вынул из кармана замусоленную записную книжку, нашел чистую страничку, взял чернильный карандаш и, послюнив его кончик, продолжал:

— Ну, так запишем: сколько тебе нужно муки?

Продиктовала я ему весь список, точно указав, сколько мне чего надо — столько-то пшеничной муки, столько-то кукурузной, столько-то оливкового масла, фасоли, овечьего сыра, сала, колбасы, апельсинов и так далее. Он все старательно записал, а потом спрятал в карман книжечку и вышел из комнаты. И вскоре вернулся, неся булку и полкруга колбасы.

— Вот вам запас для начала… Теперь закусите и ждите меня здесь… через часик пойдем в горы… а пока неплохо, чтобы ты мне заплатила за эту булку и колбасу… так мы не спутаемся в наших расчетах.

Достала я тогда бумажку в тысячу лир и протянула ему, а он, внимательно посмотрев ее на свет, дал мне сдачу — множество мелких бумажных денег, таких рваных и грязных я еще никогда в жизни не видывала. Такие бумажки попадаются только в деревне, где мало денег, и это малое количество перекочевывает из кармана в карман и никогда не обновляется, ведь крестьяне не любят хранить деньги в банке, прячут их у себя дома. Возвратила я ему некоторые, уж очень были они засалены, и он мне их обменял, заметив при этом:

— Я бы не прочь, пожалуй, иметь таких бумажек побольше, хоть целый воз.

Затем Томмазино нас оставил, предупредив, что скоро вернется, и мы поели хлеба и колбасы, сидя на кровати в полном молчании, но уже совершенно спокойные, так как знали, что скоро у нас будет и кров, и пища. Вдруг я сказала, сама не знаю почему, наверно следуя ходу своих мыслей:

— Видишь, Розетта, что значат деньги?

А она:

— Мадонна помогла нам, я знаю, мама, и она всегда будет нам помогать.

Не решилась я возразить ей, зная, что она очень набожна. Ведь, вставая поутру, она всегда молилась, и вечерами тоже, ложась спать. Сама я ее так воспитала по обычаю наших мест. Все же не могла я не подумать про себя, что если все это верно, то помощь Мадонны была какой-то уж очень странной: Томмазино согласился помочь нам ради денег, а деньги эти я заработала, спекулируя на черном рынке, благодаря войне и голоду… Разве война и голод могли быть угодны Мадонне? Но зачем? Чтобы наказать нас за наши грехи?

Закусив хлебом и колбасой, мы растянулись на грязных простынях Томмазино и проспали, вероятно, с полчасика — ведь в тот день мы встали чуть свет, и теперь сон нас одолевал, затуманив голову, как вино, выпитое натощак. Когда вернулся Томмазино, мы еще спали. Он стал хлопать нас рукой по щекам, весело приговаривая:

— Вставайте, вставайте, пора идти.

Вид у него был очень довольный, он уже предвкушал выгоду, которую рассчитывал получить от нас. Мы поднялись и вслед за ним вышли из дому. На дороге перед мостом стоял серый ослик, очень маленький, из той породы, что называют сардинской. На несчастном животном была навьючена целая гора свертков, на вершину которой Томмазино уже привязывал наши чемоданы. Так мы пустились в путь: впереди вел на поводу осла Томмазино, с длинным прутом в руке, одетый по-городскому — в черной шляпе, черном пиджаке и черных брюках в полоску, но без галстука, а на ногах у него были забрызганные грязью солдатские ботинки желтой кожи; позади — мы с Розеттой.

Пошли мы сначала по равнине и обогнули подножие одной из гор, а затем стали подниматься по горной тропе, ответвлявшейся от проезжей дороги. Карабкаясь меж зарослей колючего кустарника по каменистому, пыльному склону, мы вскоре очутились в зажатой двумя горами узкой и обрывистой долине, напоминавшей перевернутую воронку; она поднималась вверх, все более сужаясь, и наконец, как нам удалось разглядеть, высоко-высоко, под самым небом, превращалась в тесный проход между двумя скалистыми вершинами. Поверите ли? Как только ступила я ногой на камни горной тропки, пыльной, изрытой ямами, усеянной сухим пометом, словно ощутила какую-то радость.

Я крестьянка, родилась в горах и до шестнадцати лет немало исходила таких горных тропок, как эта; и теперь, почувствовав ее вновь под ногами, я подумала, что вот наконец обрела что-то родное; пусть уже не найду здесь своих родителей, но по крайней мере я опять в тех местах, где они меня вырастили. До сих пор, подумала я, мы были на равнине, а тамошние люди лживы, нечестны, грязны и вероломны; но теперь я взбиралась по этой дорогой моему сердцу горной тропе, усыпанной камнями, навозом, пыльной и обрывистой, и теперь со мной вновь мои горы и близкие мне люди. Ничего я не стала говорить Томмазино; не понял бы он меня, ведь и сам он со своим характерным лицом и жаждой наживы был настоящим жителем равнины. Но, проходя мимо красивой живой изгороди, вдоль которой росли бесчисленные цикламены, вполголоса я сказала Розетте:

— Нарви цикламенов и сплети себе из них венок, они очень тебе к лицу.

Сказала и вспомнила, что так всегда делала и я, когда была молодой девушкой: собирала цикламены, которые мы в Чочарии, не знаю почему, называем «скоччапиньятте», делала из них букетик, втыкала его себе в волосы над ухом, и мне казалось, что я становилась вдвое красивей. Розетта последовала моему совету, и когда мы на минутку остановились передохнуть, нарвала один букетик для себя, а другой для меня, и мы воткнули их себе в волосы. Смеясь, сказала я глядевшему на нас с изумлением Томмазино:

— Это мы прихорашиваемся к новоселью.

Но он даже не улыбнулся: уставился глазами в пространство, как всегда делал, прикидывая в уме, что ему продать или купить, прибыль будет или убыток. Настоящий спекулянт, да вдобавок еще с равнины.