ЗНАК ВОПРОСА 2005 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Уже на суде Сократ затеял дискуссию о природе гениев, полагая, что «гении — это как бы побочные дети богов, от нимф или кого-нибудь еще…» От каких нимф? И от кого-нибудь еще у богов могут быть дети? Что здесь подразумевается под этим «кого-нибудь еще»? О каких богах вообще Сократ ведет речь?

(Предваряя последующий анализ, можно спросить: «Если сократические мудрецы так безумствуют, то что тогда говорить о простых смертных?»)

Хотя античное сознание допускало как благих, так и злых демонов, в целом демоны для них были все же скорее отрицательными, чем позитивными силами. Поэтому все олимпийские боги завоевывали свой космический статус, преодолевая как свой собственный демонизм, так и демонизм окружающей их среды. Демоническое нужно признать, познать и одолеть, заменив его светом сознания. Демон тайно и коварно обманул Сократа, внушив ему неконтролируемую уверенность в том, что демоны могут усилить свет обычного разума и знания, и что с ними нужно дружить, как скажет потом великий друг демонов — К. Г. Юнг. Ну, а чтобы эта уверенность не подвергалась сомнению, в качестве ее стража был приставлен демон диалектики, вооруженный непобедимой иронией, безответными вопросами и символами военной магии, которые Сократ наивно считал своей собственностью. Хотя реально он сам был приготовлен к жертвоприношению на кровавый алтарь диалектики, ибо свое сознание, разум, здравый смысл он уже поставил в один ряд с заклинаниями, чародейством, пророчествами «видемонов».

Мы должны иметь максимально четкое представление о данном демоне-гении, ибо «помощь» этого незваного советника сыграла роковую роль не только в трагической драме Сократа, коему он сотворил славу величайшего мудреца, но и во многом определила революционно-трагический облик европейской истории, включив в качестве ее полноценного субъекта провокатора — демона, спрятавшегося в философском костюме диалектики. Характерно, что других видных философов, скажем, Платона и Аристотеля демоны и гении вовсе ничем не баловали. Отчего бы это?

Демон Сократа — это фактически дух чистого отрицания, дух Ничто. Видимо, часть мудрости и силы умерших он сумел собрать в черной чаше диалектики и приобщил к этому напитку Сократа, дабы тот умножал ряды верных поклонников ненасытного Ничто. Не лишено основания предположение, что чаше с цикутой предшествовала именно черная чаша с единством противоположностей диалектики.

Не случайно глубинная аксиома сократовского гуманизма гласила, что человек — это Ничто. Алкивиад, выдающийся полководец, общественный деятель, ученик философа и модель для статуй Гермеса, сообщает о Сократе, что общежитейские и практические «ценности он ни во что не ставит, считая, что и мы сами — ничто (курсив мой. — Н. Ш.), но он этого не говорит, нет, он всю свою жизнь морочит людей притворным самоуничижением». Но если люди — суть Ничто, то притворством в отношении к ним будет не самоуничижение, а самовозвышение бытия. Притворного самоуничижения нет, а есть лишь притворное, мнимое самовозвышение. Притворное самоуничижение есть точное и реальное выражение того, что некто вместо сущности обладает ничтожностью и, следовательно, лишен бытия.

Но Сократ полагал, что человеку вообще не суждено решить вопрос о том, что жизнь обладает большей ценностью, чем смерть. Жить или умереть, — «а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме бога». Но реально-то выбор Сократ сделал в пользу смерти, а не жизни, ибо у него были полновесные шансы избежать такого исхода суда. В последних словах к своему ученику Сократ сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте». По древнему обычаю, выздоравливающий больной приносил в жертву богу здоровья, Асклепию, белого петуха. Этим своим завещанием Сократ хочет сказать, что, умирая, он наконец-то выздоравливает от болезни, называемой жизнь, которая отравляла ему все его существование. Смерть — это выздоровление от болезни, называемой жизнь. Хороша ирония! Браво, мудрец! Само живое и живущее существо этого придумать не сможет; это может придумать лишь что-то иное, незаконно живущее в нем. Подобный фокус человек мог проделать лишь с помощью демона? Если смерть невозможна без жизни, то диалектическая злоба демона шипит, что и жизнь невозможна без смерти, что вопрос о преимуществах жизни или смерти вообще неразрешим, и что лучше всего отправиться за ответом на него к смерти, ибо ответ жизни нам уже заранее известен.

Сократ не сознавал того, что существо, обесценивающее жизнь во имя смерти, само уже давно обесценено жизнью; и ему остается лишь служба в ничтожащих структурах диалектики.

С одной стороны, Сократ возвышенно провозглашает: «Мы должны употребить все усилия, чтобы приобщиться, пока мы живы, к добродетели и разуму». С другой стороны, он презирает себя и своих соотечественников, заявляя: «…Мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота», да и вообще все люди суть Ничто. Но, с третьей стороны, он заявляет, что философия занята, «по сути вещей, только одним — умиранием и смертью».

Однако лукавит наш демон. Сократический философ занят умиранием и смертью не бескорыстно ради познания истины. Он «перед смертью полон бодрости и надежды обрести за могилой величайшие блага». Только при чем здесь философия и диалектика? Ведь таковы традиционные ценности любой религии. Что к ним может прибавить диалектика, кроме белого петуха?

Гений-демон Сократа настолько вжился в душу мудреца, что даже изменил его телесный облик, сделав его уникально и неповторимо уродливым. Сократ был не просто некрасив, а своим безобразным видом прямо-таки бросал вызов эллинским меркам красоты. Он был невысокого роста с отвисшим животом, большой лысой головой с огромным выпуклым лбом, с непропорционально короткой шеей. Нос был приплюснутый и вздернутый, ноздри широкие и раздутые, губы толстые и чувственные, лицо одутловатое, глаза навыкате (как у рака), глядел всегда исподлобья. Некий физиономист Зопир нашел в Сократе много признаков сладострастной и порочной натуры. Все присутствующие, зная сдержанность Сократа и его умеренный образ жизни, рассмеялись над физиономистом, но Сократ заступился за него, сказав, что свои вожделения он победил посредством разума. Правда, неизвестно, какие именно вожделения он в себе одолел, ибо и в семьдесят лет он, как свидетельствуют сохранившиеся источники, не собирался отказываться от каких-либо из своих желаний.

Диалектика и здесь выручила Сократа, превратив его телесную неприглядность в свою противоположность и в орудие мощного воздействия на людей. Красавец Алкивиад видел скрытые за телесной дисгармонией Сократа «изваяния богов»; видимо, следуя этой логике, телесную красоту эллинов он должен был бы воспринимать как нечто безобразное. Можно ли согласиться, что в Сократе скрыты прекрасные изваяния богов? Художественный закон соответствия содержания и формы запрещает и делает невозможным такое извращение; в уродливой форме не может быть прекрасного содержания, а уродливое содержание не может войти в форму красоты. Без гармонического соответствия формы и содержания нет ни красоты, ни уродства: соразмерное содержание требует для себя прекрасной формы, как и наоборот: безобразная форма требует для себя изуродованного содержания. И красота, и уродство держатся на равновесии своих содержательных и формальных аспектов. А божественность речей Сократа вызывает не только восхищение, но и вопрос о том, какого рода боги питают его вдохновение.

Но демон Сократа лепил его по облику и безобразию своей уродливости не только телесно, но и душевно, сделав из него своего рода антропологическую уникальность. Но зачем человеку столь сильная уникальность, делающая его даже антропологическим исключением? Ведь каждый человек, обладая уникальностью, все же похож иногда на своих предков; при этом между всеми людьми есть какие-то черты сходства. Уникальность же Сократа абсолютна; она тоже должна была послужить средством мощного и тайного воздействия на людей.

Уже упоминавшийся Алкивиад с каким-то вдохновенным страхом говорит, что даже в самой отдаленной степени Сократ «не похож ни на кого из людей, древних или ныне здравствующих, — это самое поразительное». Но на кого-то он все-таки похож? И Алкивиад спокойно так говорит: «Сравнивать его можно… не с людьми, а с силенами и сатирами — и его самого, и его речи. <…> Сократ похож, по-моему, на сатира Марсия. Что ты сходен с силенами внешне, Сократ, этого ты, пожалуй, и сам не станешь оспаривать». То есть близкие к Сократу люди видели в нем воплощение нечеловеческого инфернального существа. И никого это особо не смутило! Наоборот: такое подобие привлекало к Сократу новые массы поклонников, желающих душевно пообщаться с демонами.

Если учесть, что силены, сатиры волосатые демоны, наполовину люди, а наполовину козлы, постоянно обуреваемы похотью, то сравнение Сократа с ними весьма и весьма односмысленное. Сатир Марсий, т. е. человеко-козел, отличившейся в игре на флейте, вызвал на музыкальное соревнование самого Аполлона и, проигравши, был истинно с олимпийским искусством обесшкурен победителем. Сравнение с этим демоном должно было бы насторожить Сократа и его поклонников относительно их совместного будущего.

Но древние эллины реально воспринимали демонов в целом как законных обитателей бытия; хотя они и выделяли среди них светлые и темные фигуры, но в целом каждый демон одновременно был носителем зла и добра. Они не могли даже допустить и мысли о том, что все демоны родом не из бытия, а из Ничто Тартара, что они очень и очень заинтересованы в диалектике вопрошания, видя в ней основное орудие своего проникновения в сознание и разум бытия.

В своей родной стихии ничто диалектика не нуждалась ни в каких учителях, ибо эта сфера насквозь пропитана миазмами отрицания, самоотрицания и противоречивости, которые мгновенно одиалектичивают все, попавшее в зону воздействия Ничто. Во мраке учить мраку не нужно, а вот в земном царстве света творить мрак — это целое искусство, требующее учителей и наставников. Сократ был один из первенцев диалектики Ничто. Ему выпала миссия проведения опыта массового превращения людей с помощью диалектики в вопрошающих, затем — в вопросительных, и, наконец, — в сомнительных существ с полностью разрушенным сознанием. Среди древних ученых, пожалуй, лишь Аристотель, понимал отрицательную суть демонов, выстроив против них непроходимые стены своей логики, надежно защищающие ум и душу от проникновения в них чужеродных сил.

Демон вооружил Сократа фундаментально, сделав его великим маэстро гипноза, магии, даже волшебства, обучил искусству насильственного навязывания людям с помощью диалектических вопросов искусственных мыслей, состояний. И не только другим людям, но и самому себе! Менон, собеседник Сократа, шутя, говорит: «…Ты очень похож и видом, и всем на плоского морского ската: он ведь всякого, кто к нему приблизится и прикоснется, приводит в оцепенение, а ты сейчас, мне кажется, сделал со мной то же самое — я оцепенел. У меня в самом деле и душа оцепенела, и язык отнялся: не зная, как тебе и отвечать… Ты меня околдовал и зачаровал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница». Сократ добродушно соглашается с данным уподоблением, добавляя: «…Если этот самый скат, приведя в оцепенение других, и сам пребывает в оцепенении, то я на него похож, а если нет, то не похож». И Менон считает благоразумным то, что Сократ не выезжает никуда на чужбину, ибо «если бы ты стал делать то же самое в другом государстве, то тебя, чужеземца, немедля бы схватили как колдуна». Первые соблазненные потребители диалектики воспринимали ее буквально как род колдовства.

Итак, сам Сократ признавал над собой власть некоей внеличностной силы, способной парализовать волю, сознание, разум людей. И автором этой силы были не олимпийские боги, а демон-гений-даймонион.

Но чем заменяет этот демон временно выключенные силы сознания и разума? Послушаем об этом снова суждение ученика Сократа, Алкивиада: «Когда я слушаю его, сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем у беснующихся корибантов[2], а из глаз моих от его речей льются слезы; то же самое, как я вижу, происходит и со многими другими». И странный моральный катарсис вызывают речи Сократа. Тот же Алкивиад говорит, что только лишь перед одним Сократом «испытываю я то, чего вот уж никто бы за мною не заподозрил, — чувство стыда».

Весьма похвальное чувство! Но чего же устыдился Алкивиад? Он устыдился своей распутной жизни, почестей и славы, коими его одаривают сограждане. Это — весьма хорошо.

А еще чего больше всего устыдился Алкивиад? Музы! закройте уши! Господи! Прости за то, что предаю божественной речи такой грех! А еще Алкивиад устыдился того, что он до сих пор не стал содомитским[3] партнером Сократа, причем по вине последнего. В состоянии высшей стыдливости Алкивиад говорит, что Сократ переполнен прекрасными изваяниями и «они показались мне такими божественными, золотыми, прекрасными и удивительными, что я решил сделать вскорости все, чего Сократ ни потребует. Полагая, что он зарится на мою цветущую красоту, я счел ее счастливым даром и великой своей удачей: ведь благодаря ей я мог бы, уступив Сократу, услыхать от него все, что он знает». Но Сократ отверг смазливого содомита по вполне рациональным основаниям: Алкивиад, мол, узрел в нем скрытую божественную красоту и хочет выменять ее на свою внешнюю миловидность, желает «приобрести настоящую красоту ценой кажущейся и задумал поистине выменять медь на золото». Естественно, что Алкивиад устыдился отказа Сократа настолько, что впоследствии предал афинян, перейдя в Пелопонесской войне на сторону Спарты. Демон же сразу посоветовал Сократу не связываться с красивым содомитом, не мешать ему свершить самое великое стыдливое дело своей жизни — предать родину.

Итак, демон Сократа с помощью диалектики вопросов делает самого мудреца и его собеседников невменяемыми, бесноватыми корибантами, заменяя им сознание и разум потоком бессознательных реакций. С другой стороны, этими же вопросами он вызывает у них оцепенение, гипнотический паралич воли и сознания. С третьей стороны, многие тонкие натуры в присутствии Сократа и его вопросов чувствуют какой-то странный стыд, в котором совесть неразделимо смешивается с чудовищными пороками, ставится им на службу. Иронические речи Сократа возбуждали в части людей стыд за то, что они все еще остаются нормальными существами и не развращаются…

Свое душевное состояние после бесед с Сократом Алкивиад более точно выразил в таких словах: «…Я испытываю сейчас то же, что и человек, укушенный гадюкой». А вот это уже ближе к истине, ибо именно гадюка вызывает одновременно страх, оцепенение, панику и какое-то страшное любопытство, т. е. во всех случаях нарушает вменяемость человека. Кроме того, гадюка у всех укушенных змеиным родом вызывает одинаковые реакции страха, оцепенения, невменяемости. Гадюка, пожалуй, и есть живой образ диалектики и вопроса; ведь вопрос — любимая поза змеи. Гадюка вынуждает нас вспомнить снова тот факт, что древний политеизм понимал демонов-гениев как змей с ларцами богатств в зубах, а изображал их в виде миловидных юношей. Круг замкнулся: слияние змеи и юноши завершается диалектикой — единством противоположностей смерти и жизни. (Интересно проследить бы судьбу этого сюжета в Библии!)

Итак, вопросно-безответной диалектике Сократа предшествовала определенная невменяемость, оцепенение, гипнотическое очарование человека; эта невменяемость и позволила затем набросить на сознание сети единства противоположностей (особенно Ничто и Бытия), чтобы незаметно сменить шкалу ценностей разума, отучить его от критики нечистого разума и научить критике чистого разума, т. е. научить оспаривать очевидности Бытия и доверять сомнительности Небытия. Диалектика Сократа выступила не просто как высшая мудрость, но она вошла в философию эллинов, вызвав у них опьянение, очарование, родственное божественному восторгу, колдовству и… укусу гадюки.

Эти исходные, первичные информационные деформации сознания и разума затем быстро забылись, стали привычкой, искусственной традицией, которая, с одной стороны, незаметно приучала разум и сознание поддаваться магии и иллюзиям диалектики Ничто, а с другой — обучала разум и сознание сопротивляться фактам и голосу реальности. Первые уроки диалектики у Сократа сопровождались сеансами какого-то нам неведомого гипноза, волшебства, коим в совершенстве владела наставница Сократа жрица Диотима. Затем эти функции у нее перенял демон-гений, ставший суфлером и режиссером диалектической вопросомании Сократа. Диалектика поселилась в душе Сократа посредством вопросного диалога его разума с демоном. А затем душа естественно подсказала разуму и сознанию, что диалектика есть их родное и любимое дитя. Поэтому подлинным и вполне законным соавтором диалектики Сократа является демон, обучивший его приемам неотразимо пагубного воздействия на людей.

Правда, не на всех. Комедиограф Аристофан и его аудитория издевались над диалектикой Сократа как пустым и зряшным занятием, делающим невежественных людей в один миг всезнающими и всеумеющими. Однако зря они смеялись, ибо пока они потешались над диалектиками, последние тихо и незаметно втянули их детей в гражданскую войну, в разрушение полисов.

Более солидное здравомыслие древнегреческой аристократии и демократии враждебно встретило, диалектику Сократа. По словам А. Ф. Лосева, они «очень рано начинали чувствовать в его вопросах какое-то скрытое издевательство и уж во всяком случае какую-то иронию». Только чувствование и правосудие против иронии бессильны; здесь нужно образование, способное саму иронию сделать предметом иронии и в итоге заменить ее позитивной мыслью, вбирающей в себя скептический потенциал иронии. Вряд ли можно согласиться с уважаемым ученым и в том, что «знаменитая ирония Сократа не только признана всеми античными источниками, но и навсегда осталась в памяти всего культурного человечества». Остаться-то осталась, но в качестве чего? Созидательной или разрушительной силы личности? Увы, в качестве страшной и поныне не распознанной саморазрушительной силы личности.

На первый взгляд, роль и функции этого демона Сократа кажутся невинными. В диалоге «Феаг» Сократ рассказывает: «Благодаря божественной судьбе с раннего детства мне сопутствует некий гений, — это голос, когда он мне слышится, всегда, что бы я ни собирался делать, указывает мне отступиться, но никогда ни к чему меня не побуждает. И если когда кто-нибудь из моих друзей советуется со мною, мне слышится этот голос, он точно таким же образом предупреждает меня и не разрешает действовать». У Ксенофонта Сократ говорит, что демоний как «божественный голос дает ему указания»; это, по мнению Ксенофонта, «и послужило главным основанием для обвинение его в том, что он вводит новые божества».

Итак, по Платону, демон всегда лишь советовал Сократу чего-то не делать; согласно Ксенофонту, демон отвращал на уровне воли и побуждений от одних действий и склонял к другим. В этом плане Сократ даже помогал друзьям в их мелких делах своими пророчествами. Но почему-то в обоих случаях демон никак не реагировал на содомитские грехи греков. Почему-то вольнодумец Сократ и его друзья тоже никак не реагировали на то, что демон лишает их свободы воли и ответственности за свои поступки. Не обратили внимания Сократ и его друзья и на скрытую избирательность демона, предпочитающего порочных, морально ущербных людей, чувствующих свою бытийную неадекватность; им-то он и дарит диалектику, с помощью которой они могут узаконить власть порока. Ведь диалектическое единство противоположностей гласит: как нет порока без добра, так и добро несостоятельно без порока. Древние греки засудили Сократа за этот диалектический, а вернее, — демонический — постулат, хотя смысл всей этой мистерии сократовских вопросоманий им вряд ли был в то время доступен.

[2] Корибанты — жрецы и спутники фригийской богини Кибелы, прославляющие ее посредством экстатических оргий, в которых достигалась максимальная распущенность и невменяемость, граничащие с безумием.

[3] Содомитство (содомия) — от названия древнеизраильского города Содом (Содом и Гоморра), жители которого отличались крайним распутством, в частности — склонностью к «однополой» любви. (Быт. 18–19).