ЗНАК ВОПРОСА 2005 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот Шолохов с заступничеством за Тота-Тотку, Платона Андреевича Платонова у Сталина. Сталин позвонил наркому Внутренних дел Ежову. Нарком его информирует: мальчишка работал на шесть-восемь иностранных разведок, ведем следствие. Обвинение чудовищно, насквозь ложно, Михаил Александрович негодует. Платоша рос на его глазах, он ручается головой: ничего подобного за ним не может быть. Сталин указывает наркому на ручательство Шолохова, предлагает ускорить следствие, разобраться и отпустить ребенка. Дело, однако, затягивается, и Шолохов опять на приеме у отца народов. Руководит НКВД уже Лаврентий Берия. Сталин приказывает Лаврентию, чтобы привез в Кремль дело сына Платонова. Берия привез папку, а папка-то пустая, ни одного листика. И снова вроде бы жесткое требование Сталина: разобраться и отпустить. А мальчик Платон к тому времени осужден и уродуется в шахтах под Норильском. Возвращается он туберкулезником и настолько изболевший, что легок, точно перышко. От обожания и жалости отец носит Тотку на руках, баюкает, обещает вылечить. Но даже Крым, где туберкулезники излечивались или надолго крепли, не помог Платону. Он умер и погребен на Армянском кладбище, там же похоронен и Андрей Платонович, заболевший туберкулезом не на фронте, как об этом, скрывая истину, писали исследователи его творчества, а от сына. И не просто туберкулезом он заболел, а миллиардным, неисцеляемым для той у нас беспенициллиновой поры.

Что узналось позже о том, почему посадили Платона Платонова? После второго посещения Сталина Михаилом Шолоховым к Платоновым заходил сотрудник НКВД, которому поручили доследование. Он рассказал им, что нашел письмо школьного товарища Тотки. Тотка и этот его товарищ были влюблены в одну девочку. Между прочим, в девушку Машу Кашинцеву, она учительствовала в деревне Волошино под Воронежем, были влюблены два молодых писателя: Андрей Платонов и Михаил Шолохов. А сердце и жизнь она отдала Андрею. Следователь был доверителен с Платоновыми: соученик написал на Платона донос. Они-де, группа ребят, решили отомстить Сталину за Тоткино-го отца, достали малокалибрку, из которой собирались застрелить Сталина во время демонстрации. Следователя, обнаружившего письмо, вскоре не стало: разрыв сердца. Игорь Сац мне говорил будто бы Тота освободили после второго ходатайства Шолохова. Предполагалось, что перерасследование привело мальчишку к оправданию. Однако в действительности Платона сактировали, то есть списали по акту за ненадобностью. Разумеется, этого бы не произошло, если бы не Шолохов: так и погиб бы Платон, долбая руду для Норильского комбината. За намерение убить узурпатора было осуществлено наказание дуплетом: смертельно ранили и сына, и отца.

В первом случае любовь (Шолохов!) воплотилась в сверхрискованное заступничество и благородство, во втором случае (школьник) любовь обернулась преступной ревностью.

В разные годы вводил меня в мир отдельных тягот и тайн Михаила Шолохова редкий знаток русской словесности публицист, ответственный ученый сектора языка и литературы Академии наук СССР Александр Иванович Овчаренко.

Если по межгороду звонили Шолохову в станицу, трубку поднимал секретарь Ростовского обкома по агитации и пропаганде. Где-то, пожалуй, в конце семидесятых годов съездил Овчаренко к Михаилу Александровичу в гости, за что его пытались вздрючить цекисты. Они якобы оберегают священное время и здоровье гордости советской литературы и впредь найдут способ покарать за самовольство.

Но оборачивалась ли охрана шолоховского покоя телефонной и прочей блокадой? Мне вспомнился 1958 год. Нева взламывала льды. Дом графа Шереметьева, где располагалась Ленинградская писательская организация, принимал сорок лучших новых прозаиков России. Неистово, бережливо, мудро обсуждались на семинарах их рукописи и книги. Вели семинары Леонид Соболев, Вера Кетлинская, Владимир Лидин, Гавриил Троепольский… Перерыв. Мы, полдюжины семинаристок и семинаристов, подсели на диван-огромину к очеркисту Борису Галину. Прозаику-сверстнику Сафонову, вроде из Тамбова, вздумалось нас фотографировать. Едва он вернулся на диван, я внезапно увидел около стены напротив Михаила Шолохова. Он был в простецком темном костюме, подхватливо обозначавшем его по-юношески поджарую фигуру. Резче всего запечатлелась волнистостью и пообкромсанная прическа и ему лишь присущая горбинка носа. Не от себя ли взял нос для Григория Мелехова? Уж если судьбу родной матери влил в судьбу Аксиньи, то почему бы не передать столь примечательную особинку собственного лица любимому герою? Да только ли черту лица? Наверняка передал ему натуру свою, свой мятущийся дух, свое видение российских событий, запрокинутых в неисповедимую трагедию, которая даже не могла присниться Достоевским бесам в их кровавых замыслах, поступках, фантасмагориях.

Я подошел к Михаилу Александровичу, напомнил о встрече в консерватории перед говорильней в честь сталинского юбилея. Он чуточно улыбнулся. Тому ли улыбнулся, что выбрыкнул щукариную хитринку, чтобы не выступать, тому ли, что он не мог запомнить то, что мне запомнилось? Дабы он не отбоярился от выступления здесь, я посетовал на то, что он так и не выступил ни тогда, ни после в Литературном институте. Вместо ответа он приклонил голову и во всю ширину развел руки, и я углядел по два товарища по сторонам от него. Все малоотличимые друг от друга, все в масть ему костюмами, да не в стать ему, и притом в глухом контрасте с его страдальческим образом. Он промолвил, что приехал в журнал «Неву» к Сергею Воронину и, кабы не заботы, связанные с подготовкой рукописи к печати, то преодолел бы стесняющие обстоятельства и выступил. Я кивнул. Сожаление встревожило плечи Шолохова. Он ушел, как улетел, загражденный плотным сопровождением.

В ту пору советская печать начинала брюзжать на Максима Горького за сидение на Капри. Страна ворочалась в социально-политических конвульсиях, а он благоденствовал, влюблялся, слал восторженные письма рабоче-крестьянским корреспондентам и литературным адресатам. Но в ту же пору, проламываясь сквозь цензуру, прежде всего в журнале «Новый мир» Александра Твардовского, торила свой путь правда о том, как по возвращении Горький был обложен служащими наркома ГПУ-НКВД Генриха Ягоды, обложен невпродых, внепрогляд, всмертную.

Когда Платонов пришел к Горькому для разговора о романе «Чевенгур», ему показалась странной жалоба великого писателя на квартиру, где он жил: «Это такая, знаете ли, квартира, что войти в нее еще можно, а выйти трудно». Веривший во всесилие Горького Платонов посоветовал сделать новый вход в капитальной стене. Громадный мастер иносказаний, Платонов не сразу понял метафорический намек Алексея Максимовича, который завел жалливую речь о доме, куда войти еще можно, а выйти трудно. Под домом Горький подразумевал не просто свою квартиру, а страну в целом, куда он опрометчиво вернулся, но откуда ему выхода не было.

В особняке С. П. Рябушинского, куда его перевели, он был обложен почти на нет: у калитки дежурил чекист, у дверей кабинета сидел другой чекист; стоило Алексею Максимовичу выйти из кабинета, этот, околодверный чекист, мигом заскакивал в кабинет и фотографировал то, что находилось на письменном столе. Доблестный и полный могучих творческих сил Платонов верил, что имеется вероятность прорубиться из диктаторского затвора к истинной социалистической свободе, чего в надеждах Горького почти не оставалось, ибо его длительный опыт наблюдения за большевистскими верховодами, включая самого Ленина, с которым он яростно сшибался в письмах из-за кровавого революционного террора, отворялся казематным отчаянием.

После встречи с Шолоховым в Шереметевском дворце я не мог не соотносить его плен с пленом Алексея Максимовича Горького, и не мог не думать о заложниках собственного гения, какими, кроме них, были Николай Гумилев, Николай Клюев, Сергей Есенин, Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Павел Васильев, Александр Твардовский…

В пору незакатно долгой старости Леонид Леонов творил свой роман-громадину «Пирамида» и, по счастью для нашей литературы, завершил его. И Шолохов долгое время творил свой новый, необозначаемый роман, о чем я узнал от того же Александра Овчаренки, друга обоих великих писателей. Почему-то Александр Иванович облекал меня завещательным доверием, рассказывая о Шолохове и Леонове.

Овчаренко не привел названия спрятанного Михаилом Шолоховым последнего романа. А спрятал Шолохов три экземпляра романа либо до ссоры с Л. И. Брежневым, либо после нее, а один экземпляр — в местности, сопредельной своему охотничьему домику в Казахстане. Едва умер маршал Георгий Константинович Жуков, тотчас был арестован его архив. Михаил Александрович наверняка не исключал посмертного молниеносного налета на свой архив. Гиены идеологии среднего звена ЧК нашей партии (некоторые из них служили не только в Центральном Комитете КПСС, но и Комитете Государственной Безопасности) примчались в Вёшенскую якобы на похороны и злобно досадовали, не обнаружив ничего в кабинете маршала русских языковых стихий.

Теперь о спрятанном романе. Шолохов ехал в Москву. Попутчицей по купе оказалась пожилая женщина из руководства Главного Архивного Управления страны. Он, естественно, проявил интерес к содержанию архива. Предполагалась скудость архивных документов и свидетельств, с точки зрения эпохальной правды. Однако попутчица раскрыла перед Шолоховым обильное содержание архива, недоступное для большинства людей по запретам и установлениям секретности. Они подружились, и Шолохов получил от нее материалы, насущные ему ради свежего многоохватного замысла. По мнению Овчаренки, новый роман Шолохов значительней, чем «Тихий Дон». Кому и когда Михаил Александрович доверил обнаружить итоговый свой роман, откроется в заветную пору. Не исключено того, что примером ему послужил Александр Пушкин, спрятавший на Дону «Сафьяновую тетрадь».

Загадка Снежного человека

Юрий Зафесов

СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Игорь Бурцев, К.И.Н.,

президент Фонда «Криптосфера»

ЧЕЛОВЕКОПОДОБНЫЕ НА ФЕРМЕ В ТЕННЕССИ

(Российские гоминологи убеждаются в их реальности)

1. ЧТО МЫ ЗНАЛИ ДО ПОЕЗДКИ В ТЕННЕССИ

Примерно в 1945 году дедушка Дженис, Роберт Картер, приобретший здесь немногим более сотни акров (полсотни гектаров) земли, по большей части покрытой лесом и частью — пастбищами, перебрался сюда на жительство со своей женой индеанкой Лайлой и двумя малолетними детьми — дочерью Мел виной, четырех лет, и сыном Робертом, которому едва исполнился один год.

А в году 1946-47-м, во время расчистки территории от леса, когда он срубил очередное дерево, чуть ли не на него свалился вместе с деревом подраненный волосатый мальчик-бигфутенок лет двух-трех. Фермер привел его в дом и выходил, но тот стал вести себя очень неспокойно, разбрасывать вещи и даже ломать все, что попадало под руку. Тогда Роберт поместил его в стойло большого сарая-конюшни и запер. Но через несколько дней в сарай влезли его родители, выломали дверь в стойле и забрали ребенка в лес.

Но бигфутенок стал приходить в гости к людям, где он получал корм. Это общение усилилось после того, как родители ребенка куда-то пропали и перестали появляться в расположении фермы. Фермер приложил усилия к его воспитанию и даже обучению языку. Он же назвал ребенка Фоксом.

В январе 1965 года у Мелвины, красивой танцовщицы кордебалета мюзикла «Вестсайдская история», родилась дочь, которую назвали Жаньес. Отец ее тоже был наполовину индейцем и танцовщиком в том же мюзикле. У него возникли какие-то проблемы с законом, и он оказался в тюрьме. Больше девочка его не видела. А вскоре ее мама пристрастилась к горячительным напиткам. В конце концов соседи пожаловались властям, Мелвину лишили материнских прав и дедушка удочерил внучку.

Боясь испугать внучку, дедушка поначалу скрывал от нее их существование. Прикармливал их на дальних участках фермы или в амбаре в ночное время, объясняя, что носит пищу беспризорным кошкам. Позже он стал говорить, что подкармливает лису (по-английски — «фокс»).

Дедушка-папа души не чаял в маленькой Дженис. А она боготворила его и называла Папау (в книге и письмах она всегда писала это слово с большой буквы). С самого юного возраста он воспитывал в ней самостоятельность, уважение к людям и, что особенно важно, к самой себе. Он научил ее вести хозяйство, рассчитывать бюджет, быть изобретательной, выживать, как бы туго ни шли дела. Он воспитал в ней упорство, несгибаемость перед трудностями, физическую неприхотливость, выносливость перед невзгодами.

Роберт Картер ушел из жизни 13 октября 1996 года в 90-летнем возрасте. Но Дженис продолжала ощущать его влияние на свою жизнь и была уверена, что он все еще рядом, видит ее, и она даже слышит его голос, поддерживающий ее в трудные минуты.

Сама Дженис «познакомилась» с Фоксом в 1972 году.

«Мне было тогда семь лет, а сестре Лайле три года. Помню, как-то мы посмотрели в направлении траншеи, в которую мы сбрасывали мусор, и увидали за деревьями лицо. Оно было похоже на обезьянье. Мы позвали маму и показали ей на него. Та позвала дедушку, бабушку и своего брата — нашего дядю: «Смотрите, смотрите! Там огромная обезьяна среди деревьев!» — воскликнула она, указывая в ту сторону. Да мы и сами ЕГО видели. До него было не более 30 футов (около десятка метров), но я помню только его лицо. Сестра утверждает, что видела и его тело. Но дедушка успокоил нас, сказав, что это была просто игра света и тени от деревьев. Надо сказать, что пока мы за ним наблюдали, он не шевельнул ни рукой, ни ногой, ни даже единым мускулом.