Мелкий снег (Снежный пейзаж): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— По ней трудно что-либо понять. С одной стороны, как ты помнишь, она ни за что не хотела оставаться в доме Окубаты, а с другой стороны, когда он явился в клинику, она не только не велела ему уйти, но готова была чуть ли не до ночи с ним беседовать…

— Тогда, быть может, она лишь делает вид, что не любит его, а в действительности это не так?

— Хотелось бы в это верить… Но я не исключаю, что она попросту считает себя в какой-то мере ему обязанной. Поэтому-то она и не посмела его выпроводить, даже если и хотела.

В тот день Юкико поехала в клинику — главным образом ради того, чтобы забрать оставшуюся там «Ребекку», — а в последующие три дня отдыхала: читала, ездила в Кобэ смотреть новые фильмы.

Тэйноскэ сдержал обещание, и, следуя давней традиции, в субботу семейство отправилось на два дня в Киото. Суровые, тревожные времена наложили свой отпечаток даже на такое радостное событие, как любование сакурой. В этом году мало кому пришло в голову позволить себе обильные возлияния по случаю праздника, но от этого желающие насладиться красотой пейзажа только выиграли. Никогда прежде знаменитая плакучая сакура в храме Хэйан не казалась Тэйноскэ и его спутницам столь прекрасной. Люди, одетые гораздо скромнее, чем в прошлые годы, тихонько переговаривались между собой, бродили по парку, и в этом отсутствии суеты и приглушённости красок была особая, утончённая прелесть.

Через несколько дней после возвращения домой Сатико послала О-Хару в Нисиномию с поручением отдать Окубате деньги, потраченные им за время болезни Таэко.

25

Как и следовало ожидать, вскоре Окубата снова наведался в клинику. Находившаяся там в это время О-Хару тотчас же позвонила хозяйке: что делать? Сатико велела ей держаться как можно более приветливо и любезно — «улыбнись ему ласково и пригласи войти». Вернувшись в Асию вечером, О-Хару доложила, что Окубата просидел у постели Таэко около трёх часов. Спустя дня два после этого Окубата пожаловал опять, и в седьмом часу, видя, что уходить он не собирается, О-Хару по собственному почину распорядилась доставить для него ужин из ближайшего ресторанчика и даже бутылочку сакэ. Окубата был в восторге от такого приёма и на радостях засиделся чуть ли не до половины десятого. Когда он наконец отправился восвояси, Таэко выругала О-Хару: к чему было подавать ему угощение? Окубата-де не понимает любезного обхождения. Теперь он окончательно сядет им на голову! О-Хару никак не могла понять, чем вызвана эта вспышка гнева, ведь за минуту до этого Таэко, мило улыбаясь, беседовала с Окубатой…

Таэко не ошиблась в своих прогнозах: ободрённый оказанным ему радушием, Окубата не преминул явиться на следующий же день, с удовольствием поужинал вместе со всеми, а в десять часов заявил о своём намерении остаться на ночь. О-Хару поспешила доложить об этом по телефону хозяйке и, получив на то разрешение, постелила Окубате в комнате Таэко рядом с «Митошей». Сама она прикорнула в соседней комнатушке, сдвинув несколько подушек для сидения, — свободной постели для неё не нашлось. Памятуя о том, как досталось ей от Таэко накануне, утром О-Хару сказала Окубате, что, к сожалению, у них нет ни крошки хлеба, и подала ему только чай и фрукты. Тот неторопливо съел этот скудный завтрак и лишь потом откланялся.

Спустя несколько дней Таэко выписалась из клиники и вернулась к себе на квартиру. Она всё ещё была очень слаба, поэтому О-Хару ежедневно приезжала к ней рано утром, готовила, стирала, убирала и поздно вечером возвращалась в Асию. Тем временем сакура давно уже отцвела, и Кикугоро уехал из Осаки. Только в конце мая Таэко начала понемногу выходить из дома. Хотя Тэйноскэ и не объявлял свояченице своего «прощения», он дал понять, что не возражает против её появления у них в доме, и Таэко, стремясь как можно скорее окрепнуть, весь июнь ежедневно приезжала в Асию обедать.

Между тем война в Европе приобретала всё более драматический характер. В мае немецкие войска вторглись на территорию Голландии, Бельгии, Люксембурга. За этим последовала трагедия Дюнкерка. В июне капитулировала Франция и было подписано Компьенское перемирие…

В последнее время в доме Сатико часто говорили о Штольцах. Как отразились все эти события на их семье? Госпожа Штольц надеялась, что Гитлер всё уладит и войны удастся избежать. Интересно, что она думает теперь, когда Европа полыхает в огне? Петер, должно быть, вступил в гитлер-югенд, а господина Штольца скорее всего призвали в армию.

Да, для их семьи наступили тяжёлые времена, но, возможно, все они — и госпожа Штольц, и даже Роземари — настолько опьянены военными успехами Германии, что соображения личного благополучия отошли для них на второй план…

А что будет с Англией, на которую, того и гляди, обрушатся налёты немецкой авиации? Что будет с Катериной? До чего же непредсказуемы человеческие судьбы! Не успела эта молодая женщина, ютившаяся с матерью и братом в жалком, почти игрушечном домике, переехать в Англию, выйти замуж за миллионера и поселиться в роскошном особняке, как английский народ оказался перед лицом небывалой катастрофы. Бомбы посыплются прежде всего на Лондон и его окрестности, так что «дворец», в котором живёт Катерина, может в мгновение ока превратиться в груду пепла. Но это ещё не самое худшее — не исключено, что она останется не только без крова, но даже без пищи и одежды. Не охватывает ли её сейчас, как и всех англичан, отчаяние и страх? Не тоскует ли она по далёкому небу Японии? Не вспоминает ли бедный домик в Сюкугаве, не жалеет ли, что не осталась там?..

— Кой-сан, мне кажется, тебе следовало бы написать Катерине, — сказала однажды Сатико.

— Да, как только увижу её брата, обязательно узнаю у него адрес.

— А я хочу написать Штольцам, только кто переведёт моё письмо на немецкий язык?

— Почему бы тебе снова не попросить госпожу Хенинг?

«В самом деле», — подумала Сатико и впервые за последние полтора года написала г-же Штольц длинное письмо. Читая в газетах о войне в Европе, писала Сатико, они без конца думают и говорят о семье Штольцев. У них всё более или менее благополучно, продолжала Сатико, но Япония тоже переживает трудные времена, и они весьма удручены мыслью о том, что затянувшийся конфликт с Китаем может перерасти в настоящую войну. Удивительно, сколько перемен в мире произошло с тех пор, как Штольцы покинули Японию.

Они с тоской вспоминают счастливое время, когда Штольцы жили по соседству с ними, — вернётся ли оно когда-нибудь? Возможно, после того ужасного наводнения у Штольцев остались неприятные воспоминания о Японии, но подобные стихийные бедствия происходят не так уж часто. Поэтому Сатико надеется, что, когда закончится война, Штольцы снова приедут в Японию. А Макиока лелеют мечту хотя бы раз в жизни побывать в Европе и, возможно, когда-нибудь навестят их в Гамбурге. Они хотели бы дать Эцуко хорошее музыкальное образование и, если позволят обстоятельства, намерены в будущем отправить её учиться в Германию. В конце письма Сатико сообщала о том, что на днях вышлет для Роземари отрез шёлка и веер.

На следующий день Сатико отнесла своё письмо госпоже Хенинг с просьбой его перевести, а ещё через несколько дней, оказавшись в Осаке, купила в фирменном магазине «Миноя» танцевальный веер[112] и отправила его в Гамбург вместе с отрезом крепдешина.

В одну из суббот в начале июня Сатико и Тэйноскэ, оставив дом на попечение Юкико, поехали в Нару любоваться молодой листвой. С прошлого года у Сатико было немало хлопот и волнений, связанных то с одной, то с другой младшей сестрой, и Тэйноскэ хотел дать ей возможность немного отдохнуть. А главное, — ему хотелось впервые за долгое время побыть с женой наедине.

Супруги остановились в гостинице «Нара», в воскресенье совершили пешую прогулку от синтоистских святилищ Касуга до буддийского храма Тодайдзи, посмотрели «Великого Будду»,[113] прошлись по западным окраинам города.

В середине дня Сатико почувствовала сильный зуд за ухом, в этом месте кожа у неё покраснела и вздулась, а оттого, что выбившиеся из причёски волосы постоянно задевали его, зуд становился совершенно нестерпимым, как при крапивнице. Сатико вспомнила, что под деревьями, на горе Касугаяма, где её фотографировал Тэйноскэ, носилось множество всяких мушек — должно быть, одна из них её укусила. Ей следовало накинуть на голову платок или шаль, но она почему-то не захватила их с собой.

Вернувшись вечером в гостиницу, Сатико отправила посыльного в аптеку за карболовой мазью, но её не оказалось, и он принёс взамен «Москитон». Сатико несколько раз мазала за ухом «Москитоном», но это не приносило облегчения. Всю ночь она не сомкнула глаз. На следующее утро, перед тем как ехать на вокзал, она послала за цинковой мазью.

Прямо со станции Тэйноскэ отправился к себе на службу, а Сатико поехала домой, в Асию. К вечеру зуд наконец прошёл. Вернувшись со службы, Тэйноскэ попросил жену выйти на террасу, к свету, чтобы как следует рассмотреть укус. Вот так, усмехнулся он, да это самый настоящий клоп! Клоп? Но откуда он мог взяться? Из постели в гостинице «Нара», ответил Тэйноскэ. Сегодня утром у него ужасно чесалась рука — вот здесь. (Он закатал рукав и показал жене красный бугорок на коже.) Это, без сомнения, укус клопа. А у Сатико за ухом два таких укуса.

Сатико взяла туалетное зеркальце и, подойдя к большому зеркалу, убедилась, что муж прав.

— Да, верно… Ничего не скажешь, прекрасная гостиница — грубые горничные, отвратительное обслуживание и к тому же ещё клопы!

Сатико не могла спокойно говорить об этой злополучной гостинице, — она испортила ей всё удовольствие от поездки.

Чтобы сгладить это неприятное впечатление, Тэйноскэ обещал жене в ближайшее время устроить для неё какое-нибудь по-настоящему интересное путешествие, но возможность выполнить это обещание представилась ему лишь два с лишних месяца спустя.

[112] Танцевальный веер — большой, яркой расцветки веер, применяемый только при исполнении японских национальных танцев. Распространённый сувенир.

[113] «…совершили пешую прогулку от синтоистских святилищ Касуга до буддийского храма Тодайдзи, посмотрели „Великого Будду“…» — Святилища Касуга, посвящённые синтоистскому богу Ама-но Коянэ, одни из самых древних и знаменитых храмов Японии (VIII в.). Храм Тодайдзи (букв.: «Великий Восточный храм») — буддийский храм в г. Нара (VIII в.), считается самым древним и большим деревянным сооружением, сохранившимся до наших дней, а бронзовое изваяние Будды в этом храме — самым большим металлическим изваянием (высота — свыше 16 м).