Политика и рынки. Политико-экономические системы мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сравнение полиархической системы и рыночной экономики труднее провести, если принять во внимание широко распространенную дезинформацию и последующую путаницу в умах граждан и потребителей, от которых они страдают даже в том случае, если процесс индоктринации не увенчался успехом. Как в полиархической системе, так и в рыночной экономике рядовой гражданин-потребитель часто — каждый день — подвергается воздействиям, целью которых является обман.

Глава 17

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КЛАСС

Чтобы проанализировать цикличность общественного управления в полиархических структурах, мы должны теперь добавить влияние социального класса. Это малопривлекательная перспектива. Каждому, кто сунется в это классовое гнездо, предстоит отбиваться от разъяренных нападок и споров, как от потревоженных ос. Несмотря на все доклады и книги о классе, ученый мир, подобно более обширной сфере просвещенных содержательных дискуссий, похоже, разделен на два лагеря, каждый из которых признает существование классов в обществе, но один — марксистский лагерь — делает классовый конфликт главной движущей силой в истории человечества¹, в то время как другой — традиционалистский — ставит классовую принадлежность на одну доску с десятками или сотнями других факторов, определяющих организацию общества, социального конфликта и социальных перемен².

В рамках этой книги нельзя обеспечить проведение адекватного и полного анализа. Возможно, в таком случае каждый читатель должен дополнить ее своей собственной главой о влиянии класса на политико-экономическую структуру полиархических обществ. Но мы можем сделать нечто лучшее. Пусть каждый читатель напишет свою главу, но позвольте нам предварить каждую такую главу кратким аналитическим вступлением, ограниченным и осторожным, в котором мы попытаемся определить некоторые связи между классом и цикличностью общественного управления при полиархии. Это будет своего рода простейшая «азбука», вводное пособие по теме «класс». В нем будут выведены несколько наименее спорных суждений о классе, затем на базе этих суждений будет сделан вывод, с которым трудно не согласиться, — хотя в классовых вопросах все, что вызывает полное одобрение и доверие в одном лагере, может полностью отрицаться в другом. То, что взятые нами суждения просты и элементарны, а не сложны или чересчур своеобразны, является огромным достоинством в свете наших целей. Не забираясь в разреженную атмосферу высоких и крайне умозрительных размышлений о социальном классе, мы добавим некоторые важные элементы к нашему анализу идентифицируемых механизмов политико-экономической организации в полиархических сообществах.

Для наших ограниченных целей необязательно четко выяснять, сколько существует классов, имеют ли они четко определенные границы, осознают ли члены этих классов свою классовую принадлежность и много ли между ними существует конфликтов и противоречий. Также нам не требуется точного определения. На самом деле мы не хотим, чтобы все то, что мы говорим о классе, зависело бы и опиралось на одно конкретное определение и, таким образом, было бы ошибочным при любом другом.

Общественный класс — это совокупность людей^*. Большая совокупность, насчитывающая по меньшей мере миллионы членов. Она отличается общей для всех ее членов культурой. В рамках национального сообщества она является субкультурой, так как включает не всех, кто является гражданами или подданными данного национального государства. Эта более крупная национальная группа сама может быть группой, члены которой объединены одной общей культурой. Рассматриваемый в глобальном, а не в национальном аспекте, любой класс является межнациональной группой, объединенной общей для всех членов культурой. Субкультура или культура строятся не на основе признаков расовой, этнической, религиозной, языковой принадлежности и не зависят от политических границ. Вместо этого группа, за исключением нескольких атипичных членов, является «горизонтальным» социально-экономическим слоем³.

Это культура, различаемая по уровню власти и богатства, а следовательно, и по оказываемому влиянию и имеющимся полномочиям (в структурах рыночной экономики, в правительстве и тому подобном). Сказать, что это культура, означает также сказать, что ее характерные особенности увязаны или взаимосвязаны и что они передаются из поколения в поколение, хотя и с бесконечными постепенными деформациями⁴. Так, с властью, влиянием, богатством и силой каждого класса связаны и другие его особенности и свойства — такие, например, как язык, форма обращения друг к другу и другие стандартизованные виды межличностной коммуникации, а также хотя бы минимальные отличия в одежде, идеологии, принятых формах проявления уважительного отношения к другим членам общества, поведении полов. Каждый класс обладает своим, свойственным именно ему кластером отличительных особенностей, но не все особенности у разных классов полностью различны. Кроме того, не всегда различия между характерными чертами классов остаются неизменными на протяжении долгого периода времени.

Низшие слои — или, по крайней мере, значительная часть их представителей — перенимают многие из характерных черт и особенностей высших слоев общества (считая, например, что их «просторечная» манера говорить или одеваться хуже, чем у высших слоев), поэтому культурные различия между классами в некоторых отношениях могут быть неочевидными, трудно уловимыми. Для наших же целей не требуется заходить настолько далеко, чтобы настойчиво доказывать — или, наоборот, отрицать — существование различных, в высшей степени дифференцированных классовых культур, в пользу которых выдвигаются различные концепции — такие, например, как концепция «культуры бедности»⁵.

Некоторые простейшие предположения

Для начала отметим, что классы существуют во всех полиархических системах^*. Нам необходимо задержаться на этом предположении ровно настолько, насколько требуется, чтобы опровергнуть наивное американское утверждение о том, что классы существуют везде, кроме Соединенных Штатов. Существование классов в Соединенных Штатах абсолютно надежно подтверждено документально. Десятки исследователей обнаружили классовые различия у детей дошкольного и школьного возраста⁶. Кинси и его многочисленные преемники выявили классовые различия в поведении полов⁷. Социологи пришли к заключению, что не могут объяснить различия в электоральном поведении, политической активности или отношениях к различным политическим реалиям безотносительно принадлежности к социальному классу⁸. Классовые различия пронизывают все американское общество. Даже различные протестантские конфессии дифференцируются по классам. Многие американцы, тем не менее, остаются в неведении о всепроникающих классовых различиях в поведении, разговорной речи, мышлении. Ведь до сих пор эти различия никогда и никем явно не оспаривались, не было ничего похожего на то противодействие укоренившимся сексистским моделям поведения, речи, мышления, которое возникло в результате движения за эмансипацию женщин.

Наличие классов не отрицает существования других вариантов разделения общества или того, что последние могут быть более важны с той или иной точки зрения. Разделению по признакам пола, этнической принадлежности, отношениям «производитель — потребитель» и «космополитический — провинциальный» уделяется огромное внимание, не говоря уже о широко известных и признанных вариантах разделения по расовому, региональному, религиозному и национальному признакам ⁹.

Следующее предположение: один класс объединяет в себе большинство богатых людей, многих высокопоставленных политических деятелей (среди них многих высших чинов госучреждений и законодательных органов), многих президентов средних и крупных корпораций, некоторых высококвалифицированных специалистов и научных работников (в зависимости от величины их дохода, места работы или клиентуры), некоторых журналистов и других видных общественных деятелей, а также некоторых высокообразованных людей, не попадающих ни в одну из вышеперечисленных категорий.

Это люди, которых объединяет набор общих, присущих им всем разнообразных характерных особенностей: таких, опять же, как манера речи, высокий доход, обладание властью, а также единый для всей группы относительно сложный и изощренный фольклор. Этот фольклор в американском случае формируется на основе заимствований из таких негласно принятых всеми источников информации, как, среди прочих, нью-йоркская «The Times» и еженедельные журналы новостей. Основными чертами класса, как будет показано в последующих предположениях, являются высокий доход или обладание властью в правительстве, корпорации, ряде других организаций. Идеальный представитель класса будет обладать всеми основными чертами, свойственными группе, но группа, которую мы описываем, является объединением индивидуумов, каждый из которых обладает большим, чем у других членов общества, количеством характеристик или более высокой интенсивностью нескольких из этих характеристик. Всех других членов общества мы считаем, следовательно, членами другого класса.

То, что существует такой класс, большинство людей не станет оспаривать, хотя точный состав этот класса вызовет разногласия. Одним из свидетельств его существования является тот многократно подтвержденный социологами факт, что высшее корпоративное руководство, высшие слои бюрократии и большинство высокопоставленных государственных чиновников, занимающих выборные должности, связаны между собой как класс множеством способов. Литература по общественным наукам полна упоминаний о классовой однородности, охватывающей эти категории во всех полиархических системах, а также объяснений и доказательств этого: социально-экономическое происхождение, старые школьные связи, близость профессионального и социального обмена, клубы, внутриклассовые браки и тому подобное¹⁰.

Следующее предположение: только что описанный класс находится в обществе на положении привилегированного, и общество различными способами предоставляет ему многочисленные преимущества. Начнем с того, что этот класс богат и влиятелен. Но это только начало. Членство в этом классе обеспечивает большие и разнообразные преимущества.

Исследования документально подтвердили следующее явление: школьные учителя более охотно помогают учащимся, которые, по их представлению, принадлежат к средним или высшим классам общества, чем учащимся из низших слоев; школьные ресурсы более щедро выделяются для представителей высших классов; считается, что детям из высших классов в школах нужны особая педагогическая поддержка или специально разработанные учебные планы¹¹. Те же исследования и ряд других показывают, что родительское отношение и обращение с детьми поощряет бóльшую независимость, воображение, уверенность в себе и изобретательность у детей, относящихся к среднему или высшему классам общества^*. Множество только что процитированных работ по обучению в школе и воспитанию детей показывают, что привычка повиновения властям и почтительного отношения к людям в большей степени привита детям из менее привилегированных классов. Судебная система при производстве арестов, задержаний и назначении наказаний более жестко относится к представителям низшего класса, чем к представителям средних или высших классов. Данные исследования, которые приведены Сазерлендом и на которые мы уже ссылались, говорят о том, что отношение к президентам и высшему менеджменту корпораций в Соединенных Штатах очень бережное и деликатное¹². История самого языка отражает полноту распространения в обществе установленных различий в уважении, престиже и почитании, соотносимых с членами различных классов. Многие из слов, до сих пор употребляемых в обществе и в целом характеризующих хороших и плохих людей, происходят из различий в социально-экономическом статусе: «благородный» как обозначение качества человека происходит от того же слова, которое когда-то обозначало высший класс общества; «сброд» — производное значение слова, ранее обозначавшего представителей самых низших слоев общества — крестьян-холопов; «средний» — от употреблявшегося ранее значения «посредственный, низкого происхождения» (в противоположность высшему классу)^** и так далее.

Те, кому фактически даны неординарные возможности власти или богатство, получают также и все преимущества пользования ими, что помогает приобретать все больше и власти, и богатства. Таким образом, члены этого привилегированного класса действительно широко и изобретательно, в большом и в малом, в нематериальном и материальном получают преимущества; эти преимущества им предоставляют другие члены их собственного класса, члены других классов и в целом все правила, законы и процедуры, действующие в обществе.

Теперь посмотрим каково различие между принадлежностью к определенному социальному классу и видимостью такой принадлежности. Это различие все больше исчезает, если исходить из тех определений, которые часто даются понятию «класс», но мы можем использовать его, чтобы разобраться в различных аспектах такого явления, как класс. Если класс объединяет какая-либо общая культура или субкультура, из этого следует, что существует некоторое хотя бы смутное и неярко выраженное чувство принадлежности к этому общему. Люди, входящие в класс могут лично никогда не пользоваться концепцией класса, но у них будет некое чувство, что «он один из нас» или «наш человек». Им и в действительности может быть комфортнее с этим человеком, и тогда они будут более искренними и восприимчивыми по отношению к нему, чем к членам других классов. Однако члены любого класса могут делать ошибочные заключения о принадлежности людей к их собственному классу или к другим классам. Стиль одежды и манера говорить, например, могут заставить их и членов других классов относиться к постороннему человеку так, как будто он обладает также и прочими чертами, являющимися атрибутами привилегированного класса.

Наше следующее базовое предположение, следовательно, таково: выгодно считаться членом привилегированного класса и таким образом приобщаться к предоставляемым классу преимуществам, поэтому в обществе существуют мощные стимулы соответствовать видимым атрибутам данного класса. Среди этих атрибутов — политико-экономические убеждения, отношения, волеизъявления, свойственные данному классу и, в частности, членам данного класса, имеющим наибольшие привилегии. Это вера в частное предпринимательство, в автономность корпораций, в возможность обогащения и процветания^*.

Те, кто желает приобрести статус принадлежности к привилегированному классу, подвергаются давлению класса в самых различных формах, направленному на подчинение кандидатов мнениям и представлениям, принятым для членов данного класса. В наиболее явных формах это проявляется, когда речь идет о роде трудовой деятельности или о профессиональной карьере. Во многих правительствах и корпорациях в полиархических странах с рыночной экономикой кандидаты на важные должности проходят утверждение только после проверки службами безопасности, причем в ходе этих проверок кандидаты должны подтвердить, по меньшей мере, свою лояльность основным политико-экономическим институтам данного общества. Часто службы безопасности на этом не останавливаются и могут дисквалифицировать кандидатов, если выяснится, что те придерживаются «диссидентских» взглядов. В корпоративных и правительственных организациях путь к богатству, власти и влиянию в обществе, так же как и к другим классовым благам, будет легче для того, кто принимает мнения привилегированного общества, не вспоминая о своем законном праве и свободе думать и говорить что нравится. Диссидент, зубоскал, скептик, радикал часто обнаруживает, что путь этот труден или непроходим^*.

Заключительное предположение

Результатом — нашим заключительным предположением — является то, что лидеры правительственных и корпоративных структур, роль которых в ограничении волеизъявлений мы все это время исследуем, создают для себя множество союзников в своем собственном классе и за его границами. Эти союзники — люди, занимающие менее высокие посты и решающие менее важные задачи в корпорациях и правительстве, администраторы и преподаватели в университетах, руководители СМИ, молодые люди, стремящиеся к успеху, а также родители с честолюбивыми амбициями относительно своих детей. Объединенными усилиями все они распространяют убеждения, мнения и волеизъявления руководства корпоративных и правительственных структур.

Начиная с самого раннего возраста ребенка его родители, школьная администрация, преподаватели, авторы и составители учебников, а также СМИ совместными усилиями делают попытку, частично в силу традиций, частично осознанно, ограничить политический кругозор и оказать влияние на формирование мнений ребенка¹³. Или возьмем другой пример: ведущие, наиболее авторитетные члены какого-либо академического коллектива или отдельно взятого факультета университета разделяют убеждения привилегированного класса. Стимулы, воздействующие в этом случае на других, особенно более молодых членов данной группы, будут непосредственными и высокоэффективными, и не потому, что далекие от них правительственные или корпоративные лидеры могут предоставить им блага и привилегии или отказать в этом, а потому, что их непосредственные коллеги будут препятствовать продвижению по службе «несерьезного» молодого исследователя^**.

Таким образом, такие учреждения, как газеты, теле- и радиовещательные комплексы, научно-исследовательские институты, научно-популярные журналы, фонды и университеты часто становятся союзниками привилегированного класса. Для этого у них есть мощный стимул — им даже больше, чем честолюбивым молодым людям, необходимы те средства, которые люди состоятельные, имеющие власть и влияние, могут им предоставить. Многим из этих учреждений нужны откровенные пожертвования, чтобы выжить. Другим нужны доходы от рекламы. Возможно, приводимое ниже заявление одного из последних президентов Гарвардского университета нетипично для институциональной адаптации к политическим мнениям привилегированного класса. В случае с таким выдающимся, знаменитым университетом кто-то, наверное, предпочел бы не принимать в расчет это заявление — как явное отклонение. И все-таки президент этого университета действительно сказал в защиту некоторых членов своего профессорско-преподавательского состава следующее: «Может ли кто-либо всерьез обвинить этих людей и остальных сотрудников факультета в том, что они ниспровергают американский образ жизни? И может ли кто-либо всерьез обвинять в этом университет в целом, принимая во внимание программу этого университета по истории, теории государства, государственному управлению, общественным отношениям, а также его обширную программу мероприятий в сфере бизнеса, которая практически полностью нацелена на то, чтобы система частного предпринимательства продолжала функционировать эффективно и прибыльно в весьма непростом мире»¹⁴.

Таким образом, явление социального класса усиливает тенденции к цикличности в общественном управлении. Могут высказываться и противоположные мнения, но перевес голосов явно велик. Это заключение является важным, даже если, как мы увидим позже, эффект классового воздействия на цикличность управления уменьшается.

Дополнительным доказательством в пользу только что сделанного заключения — и важным пунктом самим по себе — является то, что во всех полиархических системах, по которым проводились исследования, отмечен абсолютный численный перевес членов привилегированного класса среди ведущих деятелей полиархической политики. Граждане из низших классов участвуют в политике меньше и менее эффективно¹⁵. Различие в степени участия настолько велико, что руководство различных групп, объединенных общими интересами, — фермеров, ветеранов, женских организаций и в некоторой степени профсоюзов, — с таким же огромным перевесом находится в руках людей, принадлежащих к привилегированному классу. Таким образом, те самые группы, которые должны были бы противиться классовому влиянию в рамках системы, сами становятся объектом классового воздействия¹⁶.

Повторимся, различные страны в чем-то отличаются друг от друга. И непропорционально большая доля участия привилегированного класса в руководстве многих стран, вероятно, уменьшается. Если, например, в преподавательском составе американских и британских университетов марксистов и представителей других диссидентских течений очень немного, в некоторых других полиархических странах, в том числе во Франции, ФРГ, Италии и Японии, в сфере общественных и гуманитарных наук их достаточно много¹⁷. В мире американской журналистики — некоторые данные о тиражах были приведены в одной из предыдущих глав — у диссидентских взглядов и теорий мало шансов заявить о себе в печати. Но социалистические или коммунистические журналы выходят большими тиражами за границей. Даже в Соединенных Штатах такие выдержанные журналы, как «The New Yorker», время от времени публикуют довольно основательную критику политико-экономического строя. А в настоящее время по всей территории Соединенных Штатов все шире распространяется множество разнообразных мелких радикальных газет и журналов. Тем не менее основные крупнейшие американские газеты и множество журналистов-комментаторов остаются верны основам системы свободного предпринимательства. И государственные школы остаются главным источником традиционной индоктринации — практически монолитной в Соединенных Штатах, едва ли существенно менее целостной в Великобритании, но более дисперсной на европейском континенте¹⁸.

Классовая индоктринация против классовых конфликтов

Следует заметить, что в данном анализе классового воздействия мы не упоминаем классовый конфликт. То, что классовый конфликт существует, мы уже признали. Но наша основная идея в другом, а именно: привилегированный класс во многом успешно осуществляет идеологическую обработку всего населения, внедряя в сознание масс свои определенные привилегированные мнения, убеждения и волеизъявления. Для Маркса понятие класса означало классовый конфликт. Но мы сейчас обращаем внимание на тенденции конформизма — один из аспектов того, что ряд последующих марксистов и других теоретиков общественных отношений определяют как обуржуазивание рабочего класса, то есть принятие рабочим классом буржуазных ценностей и волеизъявлений, а не враждебное противодействие им. Некоторые из тех самых событий, которые предсказывал Маркс, — разрыв старых родственных и социальных связей — на самом деле способствовали определенным видам обуржуазивания. Причина заключается в том, что рабочие, оторванные от своих старых корней, становятся как никогда прежде уязвимы и подвержены влиянию средств массовой информации, обращений и призывов лидеров бизнеса и правительства, а также воздействию и давлению на них со стороны привилегированного класса и его союзников, от которых прежде рабочие были изолированы19. Под тем классовым упадком в Западной Европе и Соединенных Штатах, о котором много пишут и говорят, часто подразумевается лишь спад классового конфликта20. В действительности это явление должно служить индикатором растущего успеха, с которым один класс вместе со своими союзниками склоняет все прочие классы к принятию свойственных ему мнений, убеждений, волеизъявлений — несмотря на другие доказательства, которые якобы указывают на классовый упадок*.

Индоктринация населения самым привилегированным классом, конечно, никогда не бывает абсолютно полной. Тщательное полевое исследование состоятельных британских рабочих показало, что в среде профессиональных групп, в отношении которых предполагалось, что они перенимают у среднего класса стиль жизни, ценности и отношения, постоянно сохраняются отличительные классовые признаки, многие из которых по своей сути враждебны высшим классам общества. Очевидно — если это когда-либо вообще могло подвергаться сомнениям, — что объективные обстоятельства их жизни и разнообразие форм влияния, оказываемого на их отношения к различным реалиям, становятся барьером на пути к полному «обращению» их в новую веру и принятию ими тех политико-экономических убеждений, мнений и волеизъявлений, которые имеют наибольшее значение для сохранения преимуществ привилегированного класса²¹.

[1] Среди многих других работ в последние годы вышли также: Nico Poulantzas. «Political Power and Social Classes» (Atlantic Highlands, N.J.: Humanities Press, 1975); Ralph Miliband. «The State in Capitalist Society» (New York: Basic Books, 1969); Charles H. Anderson. «The Political Economy of Social Class» (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1974); и Ralf Dahrendorf. «Class and Class Conflict in Industrial Society» (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1959).

[2] Например, такие ведущие теоретики демократического направления, как Robert А. Dahl. «А Preface to Democratic Theory» (Chicago: University of Chicago Press, 1956 [Опубл. на русс. яз.: Роберт Даль. Введение в теорию демократии: Пер. с англ. Отв. редактор к.и.н. Ю.К. Абрамов. — М.: Наука — СП «Квадрат»] и Giovanni Sartori. «Democratic Theory», 2nd ed. (New York: Praeger, 1965), лишь очень умеренно ссылаются на результаты классового воздействия. А многие ученые обходятся без этой концепции, пользуясь вместо нее концепциями элит, социальных слоев и статуса. Полезный обзор обсуждения данной концепции, подготовленный исследователем, который считает концепцию одной из основных, можно найти в: Н. Frankel. «Capitalist Society and Modern Sociology» (London: Lawrence & Wishart, 1970), chapters 1, 2, 3.

[*] Можно дать следующее определение класса: класс — это модели взаимодействий, связывающих совокупность людей. Для наших целей подходят обе формулировки.

[3] Обзор концепций класса см. в: Stanislaw Ossowski. «Class Structure in the Social Consciousness» (London: Routledge & Kegan Paul, 1963), pp. 121-144.

[4] См. яркую краткую формулировку, описывающую суть того, что здесь названо «увязкой», в: А. В. Hollingshead. «Elmtown Revisited» (New York: John Wiley & Sons, 1975), pp. 383-385. О преемственности поколений (занятий, образовательного ценза, доходов отцов и детей) см. в: Otis Dudley Duncan, David L. Featherman, and Beverly Duncan. «Socioeconomic Background and Achievement» (New York: Seminar Press, 1974), chapter 3.

[5] О данных концепциях см. в: Oscar Lewis. «The Children of Sanchez» (New York: Random House, 1961); и Edward C. Banfield. «The Moral Basis of a Backward Society» (New York: Free Press, 1958).

[*] И во всех других обществах. Но разбор данного противоречия не относится к числу наших задач.

[6] Среди них: Robert D. Hess and Judith V. Torney. «The Development of Political Attitudes in Children» (Chicago: Aldine, 1967); Fred I. Greenstein. «Children and Politics» (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1965); и Edgar Z. Friedenberg. «Coming of Age in America» (New York: Random House, 1963).

[7] Alfred C. Kinsey. «Sexual Behavior in the Human Female» (Philadelphia: Saunders, 1953); Alfred C. Kinsey, Wardell B. Pomeroy, and Clyde E. Martin. «Sexual Behavior in the Human Male» (Philadelphia: Saunders, 1948).

[8] Можно привести тысячи цитат. Например, см.: Robert Е. Lane. «Political Life» (Glencoe, Ill.: Free Press, 1959). Даже ученые-обществоведы, в теоретических воззрениях которых концепции класса не отводится сколько-нибудь значимого места, обычно признают существование классов в американском обществе. Например, см.: Zbigniew Brzezinski and Samuel P. Huntington. «Political Power: U.S.A./U.S.S.R.» (New York: Viking Press, 1963), p. 98ff; и Arnold M. Rose. «The Power Structure» (New York: Oxford University Press, 1967), р. 202ff.

[9] Об этнической или расовой принадлежности как возможной альтернативе, играющей более важную роль, чем класс, см. в: Dennis Н. Wrong. «How Important Is Social Class?» в «The World of the Blue-Collar Worker», ed. Irving Howe (New York: Quadrangle Books, 1972). Об отношениях «производитель — потребитель» см. в: J. David Greenstone. «Labor in American Politics» (New York: Knopf, 1969), p. 387ff. О космополитичности — провинциальности см. в: Everett Ladd, Jr. «Ideology in America» (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1969). Об образованности — невежественности см. в: David Е. Apter, ed. «Ideology and Discontent» (New York: Free Press, 1964), pp. 30-31.

[10] J. Blondel. «Voters, Parties, and Leaders» (London: Penguin, 1965), pp. 136, 195ff, 239ff; Andrew Hacker. «The Elected and the Annointed» // «American Political Science Review» 55 (September 1961); Gilbert M. Sauvage. «The French Businessman in His Milieu» in The Business Establishment, ed. Earl F. Cheit (New York: John Wiley & Sons, 1964); Chitoshi Yanaga. «Big Business in Japanese Politics» (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1968), особенно c. 9-26 и в других местах.

[11] Christopher Jencks. «Inequality» (New York: Basic Books, 1972) и в других местах, особенно с. 213ff; Samuel S. Bowles and Herbert Gintis. «Schooling in Capitalist America: Educational Reform and the Contradiction of Economic Life» (New York: Basic Books, 1976); Hess and Torney (об «усвоении более активных и инициативных аспектов участия в политической деятельности» у детей), «Development of Political Attitudes», chapter 7; а также см. краткий обзор по ряду исследований и, таким образом, еще одно самостоятельное исследование: Greenstein. «Children and Politics», chapter 3. Также о других аспектах существующего в школьной системе отношения к детям по классовому признаку см. в: Edgar Lift. «Civic Education, Community Norms, and Political Indoctrination» // «American Sociological Review» 28 (February 1963); A. B. Hollingshead. «Elmtown’s Youth» (New York: John Wiley & Sons, 1949); and William L. Warner. «Who Shall Be Educated?» (New York: Harper & Brothers, 1944).

[*] То, что было только что сказано об обучении, — не более чем один-единственный фрагмент свидетельства того, что люди, воспринимаемые как члены различных классов, вызывают к себе различное отношение, и это суждение, в свою очередь, является лишь одним небольшим звеном в цепи доказательств, демонстрирующих влияние классовой принадлежности на формирование волеизъявлений. И все-таки классовое воздействие на школьное обучение, взятое в отдельности и безотносительно его воздействия на волеизъявление, само по себе обусловливает серьезные недостатки в общественном управлении по другим аспектам. Ограничение возможностей по классовому признаку в сфере образования снижает вероятность того, что более обделенные учащиеся смогут занять высокие посты в правительстве или корпорации. Это также отчасти уменьшает возможности для определенных учащихся приобрести те навыки письма, устной речи и социальной организации, которые необходимы для того, чтобы сделать эффективным их гражданское участие в политике. Короче говоря, такое ограничение возможностей создает вероятность политического неравенства, которое препятствует обеспечению условий, необходимых для демократического общественного контроля. Многие другие классовые явления имеют сопоставимый эффект воздействия.

[12] Edwin H. Sutherland. «White Collar Crime» (New York: Dryden Press, 1949).

[**] Noble (англ.) — благородный, villain (англ.) — злодей, негодяй, villein (англ.) — крепостной, mean (англ.) средний, тж. плохой, посредственный, низкий. — Прим. пер.

[*] Может показаться, что яркое и заметное явление радикализма в высших слоях общества является веским аргументом против наличия классового влияния. Между различными классовыми воздействиями, однако, не бывает идеальной согласованности. И при попытке освободиться из-под влияния класса, конечно же, некоторые из тех людей, которые задаются вопросом, могут ли они себе это позволить, в своем дерзком решении черпают уверенность и полагаются на свое богатство. Если радикализм чаще встречается среди очень богатых людей, чем среди людей со средними доходами или бедных, это не удивительно; это своего рода причудливое подтверждение силы классовых воздействий.

[*] Особо одаренный или выдающийся радикал, однако, может добиться успеха именно благодаря своим отличительным качествам.

[13] В дополнение к вышеупомянутым исследованиям, проведенным в различных школах, см. результаты опроса, проведенного Louis Harris для журнала «Life», в котором приняли участие 2500 учителей, родителей и директоров школ в 100 школах США («Life», 16 May 1969, особенно с. 34). Harmon Ziegler. «The Political Life of American Teachers» (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1967), особенно c. 22; V. O. Key, Jr. «Public Opinion and American Democracy» (New York: Knopf, 1967), p. 316; M. Kent Jennings and Richard G. Niemi. «The Transmission of Political Values from Parent to Child» in «Power and Change in the United States», ed. Kenneth M. Dolbeare (New York: John Wiley & Sons, 1969).

[**] И все же, как будто протестуя против этих ограничений, многие академические коллективы и другие сообщества специалистов в интеллектуальной сфере деятельности встают на сторону тех своих членов, которые придерживаются левых взглядов, — по крайней мере, до тех пор, пока те не выходят за рамки широкого консенсуса по ключевым политическим и экономическим основам общества. Таким образом, в некоторых общественно-научных кругах в американском научном мире консервативные республиканцы порой имеют низкий общественный статус.

[14] Nathan M. Pusey. «The Age of the Scholar» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963), p. 171.

[15] Lane. «Political Life», chapter 16; Sidney Verba and Norman H. Nie. «Participation in America» (New York: Harper & Row, 1972), pp. 100, 336, 339-40. О Европе см. в: Norman Н. Nie, G. Bingham Powell, Jr., and Kenneth Piewitt «Social Structure and Political Participation» // «American Political Science Review» 63 (September 1969); and Lester W. Millbrath. «Political Participation» (Chicago: Rand McNally, 1965), p. 116.

[16] E.E. Schatcschneider. «The Semisovereign People» (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1960), pp. 30-35; W. Lloyd Warner, Darab B. Unwalla, and John H. Trimm, eds. «The Emergent American Society» (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1967), pp. 279-86. О том, что политические лидеры европейских социалистических партий имеют тенденцию происходить из (или принимать убеждения) того класса, который стремится к сохранению существующего политико-экономического строя, см. в: Frank Parkin. «Class, Inequality, and Political Order» (New York: Praeger, 1971), pp. 128-136.

[17] Согласно одному из опросов 1969-1970 годов, всего 5 процентов американских ученых считали себя левыми (Everett Carll Ladd and Seymour Martin Lipsett. «The Divided Academy» [New York: McGraw-Hill, 1975], p. 26).

[18] См. цитату, ссылка на которую приведена выше в примечании 11.

[19] Анализ и список литературы по обуржуазиванию см. в: John Н. Goldthorpe, David Lockwood, Frank Bechhofer, and Jennifer Platt. «The Affluent Worker in the Class Structure» (London: Cambridge University Press, 1971), chapter 1.

[20] David Butler and Donald Stokes. «Political Change in Britain» (New York: St. Martin’s, 1971), pp. 126-134.

[*] Последовательное убывание очевидных классовых различий заставило некоторых исследователей предположить, что статус (различия в доходах, образовательном цензе, роде занятий) заменяет класс в качестве источника социальной стратификации. Статус, конечно, связан с классом; но, помимо этого, статус принимает более четкие, явные очертания по мере того, как размываются очевидные проявления классовых различий, когда отношения, убеждения и волеизъявления одного класса становятся общими для всех. (См.: Goldthorpe et al. «The Affluent Worker», pp. 4-5).

[21] Goldthorpe et al. «The Affluent Worker», chapter 6.