— Смелей, смелей! — закричал Бурмат, взбегая на вал около ворот. — Брёвнами давите их! Брёвнами! Камнями что есть мочи лупите! Ворота берегите, братцы! Ворота, ворота!..
Среди защищающих городок людей замечалась робость, нерешительность, но появление любимого воеводы заставило многих встрепенуться, и они с удвоенными силами принялись за оборону городка. Над воротами были собраны огромные камни, которыми покчинцы не без успеха давили вогулов, громивших ворота брёвнами. Ворота с внутренней стороны заваливались землёю, деревьями, но вдруг раздался страшный треск и одна половина ворот тяжело рухнула наземь, погребая под собой несколько неосторожных покчинцев... Вогулы издали торжествующий рёв: старания их увенчались успехом. Первая линия укреплений была прорвана... Разгорячившиеся, ожесточённые дикари бешено ринулись в образовавшийся проход...
Настала страшная решительная минута...
Все на мгновение оцепенели.
VII
Князь Микал, вернувшись домой со сторожевой башенки, поспешно начал надевать на себя московскую кольчугу, подаренную ему русскими купцами. В доме стояла суета. По двору пробегали люди — личные слуги князя, проворно таская княжеское добро в тайник, выкопанный неподалёку от дома. В тайнике же готовилась спрятаться жена князя, Евпраксия, носившая до крещения имя Бур-Лов (что значит "Добрая Душа"). Этот тайник был замечателен тем, что от него шёл подземный ход в сторону леса, где в дупле громадного кедра устроен был выход наружу. Последнее обстоятельство, то есть тайну подземного хода, знали только сам князь, княгиня, их единственный сын Матвей (Мате), пятнадцати лет от роду, воевода Бурмат, домоправитель Куштан и немногие из верных людей, в преданности которых не было причин сомневаться.
— Что-то будет с нами теперь, что будет? — плакала княгиня, ломая в отчаянии руки. — Управятся ли наши с вогулами? Сумеет ли Бурмат от Покчи их отогнать?
— Надеюсь я на воеводу храброго, — сказал Микал, — но трудно с вогулами управиться. Люто дерутся они, сами себя не жалеют... Надо ко всему приготовиться...
— А ты на валы пойдёшь? — спросила Евпраксия, с тоскою глядя на мужа.
— Вестимо, в тайник я не спрячусь. Не бабье ведь дело моё. Нельзя мне от своих отставать.
— Да там ведь Бурмат всё укажет! Зачем же тебе-то идти?.. Останься при мне да при Мате, при сыне нашем единственном! Останься при нас, Микал! Не покидай нас сиротами бесприютными! — горько зарыдала княгиня и прижала к себе сына, дрожавшего всем телом от испуга.
— Эх, Евпраксия, Евпраксия! — досадливо вырвалось у князя, расстроенного причитаниями жены. — Немного в тебе разума есть, как я погляжу! А твёрдости и того меньше. Да разве приличествует мне, первому из князей пермских, за спины ратников своих прятаться? За это ведь не прибавится чести моей, которая дороже для меня всего...
— Да и не осудит тебя никто, это я знаю тоже, — возразила княгиня, утирая слёзы, катившиеся у неё по щекам. — Послушай, останься при нас... не ходи в опасность смертельную...
— Бурмат тоже говорит: не подобает-де князю на башенке стоять... неровно стрела прилетит... ступай-ка, говорит, домой, князь высокий! — усмехнулся Микал. — Но знаю я место и дело своё и завсегда буду там, где быть мне подобает!
Он подошёл к жене, обнял и поцеловал её, потом поцеловал сына и сказал:
— Ну, прощайте на время недолгое. Спешите в тайник спрятаться... на всякий случай, вестимо. А я на валы пойду.
— Мир вам! — раздался громкий голос с порога, заставивший Микала быстро обернуться к дверям.
— Здравствуй, поп, — отозвался князь не особенно ласково, оглядывая вошедшего с ног до головы. — Чего тебе надо от нас?
Перед ним стоял высокий широкоплечий старик с жирным лоснящимся лицом, украшенным рыжею бородою, спускавшеюся до самой груди. Волосы на голове его — такого же цвета, как и борода, — представлялись громадною копною, всклокоченною до последней крайности. Нос отливал сизо-багровым румянцем, доказывавшим близкое знакомство вошедшего с хмельными напитками. Только глаза светились каким-то добрым огоньком и осмысленностью, что мало соответствовало его грузной неопрятной фигуре. Одет он был в длинный широкий подрясник из синего домотканого холста, изготовляемого в самой Покче по указанию русских людей. На шее у него висел наперсный посеребреный крест на медной цепочке.
Это был покчинский священник отец Иван, или Иванище, как его прозвали знакомые новгородцы за высокий рост и за толщину тела. Жизни он был недостохвальной по его же собственному сознанию: много ел, много пил, много спал, много творил других "непотребств", не приличествующих духовному званию, но народ извинял ему многое, видя его доброе сердце, готовое на все жертвы для блага ближнего своего. Только в последнее время, благодаря тайной деятельности языческих шаманов, шатающихся по городам и селениям новокрещёной страны, покчинцы стали коситься на своего попа, говорящего в церкви одно, а делающего совершенно другое. Разумеется, поп Иван, как человек неглупый и наблюдательный, понимал, что поведение его вредит святому делу, которому он служил, но дурные привычки до такой степени укоренились в нём, что он не мог отстать от них, хотя бы сам желал того в минуты пробуждения своего нравственного чувства и сознания долга пастыря. А было время, когда отец Иван считался примерным священником, почему епископ Иона и послал его в Пермь Великую из Усть-Выма, где отец Иван родился и вырос, происходя из зырянской семьи...
— Не серчай, князь, — кротко отозвался священник, истово перекрестясь на иконы. — Не время сердиться теперь... Напрасно ты гнев на меня держишь: беда на Покчу понадвинулась! Теперича молиться надо, обидчиков своих прощать, а ты — серчать изволишь!..
— Не серчаю я, поп, на тебя, — буркнул Микал, не глядя на отца Ивана, — но горько, обидно мне становится за веру христианскую, которая меня погубила... и народ мой в несчастия ввергнула...
Священник посмотрел на князя с таким выражением удивления и укора в глаза, что тому сделалось неловко от его взгляда. Как будто стыд какой заставил покраснеть Микала.
— Ишь ты, дошло до чего! — покачал головой отец Иван, широко разведя руками. — На веру Христову ты ропщешь?.. Опомнись, чадо моё духовное! Вестимо, я пастырь недостойный, похуже наёмника всякого буду, но душу-то, душу твою жалко! Уготовается она в ад кромешный, где будет плач и скрежет зубов... Опомнись, князь, не изрыгай хулу на Господа своего! Не гляди на меня как на пса смердящего. Ведь я по слабости своей человеческой непотребно живу, а святая вера православная яснее солнца красного будет! Какая же погибель от неё? Разве погибают люди от света истины, им же весь мир просвещён? А ежели житие моё греховное претит душе твоей, князь, возьми да и накажи меня по власти твоей княжеской, а веру Христову не замай! Ведь знаешь сам, сколь велико и спасительно учение христианское, только служители его многие нерадиво живут, из них же первый есмь аз!..
Говоривший стукнул себя кулаком в грудь и зарыдал совершенно неожиданно для князя, взволнованного горячей речью попа-грешника. Княгиня вторила ему, буквально захлёбываясь слезами и с трудом выговаривая сквозь всхлипывания.
— Прости нас, отец Иван... Зачастую серчали мы на себя... А Микал на веру Христову сердцем восстал... А люди не безгрешные мы тоже... Нельзя же других осуждать...
— Верно, возроптал я на веру христианскую, — пробормотал Микал, потупя глаза в землю. — По-моему, так выходит — несчастлива вера христианская! При старой вере лучше мы жили...
— Опомнись, Михаил-князь! — воскликнул священник, смахивая с глаз слёзы. — Досада в тебе возгорелась... Не помнишь ты, что говоришь... Какого же счастья тебе надобно? И разве счастливее вы жили, когда Войпелю-идолу поклонялись?
— Это кому как покажется. Вестимо, не лучше теперь. Вогулы вот сейчас нападают, а вскорости Москва придёт...
— А ты Богу молись усердней, Бог-то и спасёт тебя от всякой напасти!