Воевода мотнул головой.
— Не было вчера посреди нас людей племени русского. Одни мы с вогулами билися.
— Да, может, запамятовал ты, воевода почтенный? Мало ли того не бывает. Может, хоть один русак да был среди вас, когда вы вогулов отгоняли?..
— Не было ни одного русака посреди нас, правду я тебе говорю! — с твёрдостью произнёс Бурмат, удивлённый настойчивостью новгородца. — А мне ведь поверить можно. Завсегда я в Покче нахожусь.
— Вестимо, поверю я тебе. И все мы поверим тебе, воевода. Только кто же башку снёс вогулу тому, который у ворот лежит? Неужто ваш же пермянин поработал так?
— А это, други мои, князь поорудовал, мечом своим широко размахнулся. У него ведь силушка немаленькая!
— Да неужто князь ваш силач такой? Вот уж не думали, не чаяли мы!.. А мы было на человека русского положили... Ишь ты, оказия какая! Право, оказия!..
И все хлопали руками от удивления, не ожидая встретить в Перми Великой витязя, ссекающего одним ударом человечьи головы. Микал сразу поднялся в глазах новгородцев на большую высоту, потому что редкий из них мог похвастать тем, что снёс когда-нибудь "башку вражью" единым махом, как это сделал повелитель Перми Великой.
Все русские гости — а их было шестьдесят шесть человек — вступили во двор княжеский, где для них стали готовить столы, чтобы угостить их теми сикасами (кушаньями), какие могли найтись под руками княгини Евпраксии и её прислужниц в это тревожное утро.
IX
Новгородцы не успели ещё как следует попробовать княжеского хлеба-соли, как в Покчу приехал и чердынский князь Ладмер, призамешкавшийся было дома с какими-то делами.
Ладмер уже знал всё о ночном событии, потому что утром к нему был отправлен гонец с вестью о битве с вогулами в стенах Покчи, что крайне озадачило и встревожило старого князя. Этот гонец прискакал в Чердын как угорелый, крича во весь голос о поражении Асыки, считавшегося многими непобедимым и неуязвимым. Ликование всех было полное. Зазвонили даже в три единственных колокола в Иоанно-Богословском монастыре, где проживал игумен и шестеро иноков. Но народ не пошёл в церковь, не находя в том душевной потребности, — Василий же Арбузьев с товарищами успели до прибытия вестника сесть в лодки и отвалить от чердынского берега, чем и объяснилось их полное неведение о происшедшем в Покче кровопролитии.
— Эх, дядя, — встретил Ладмера Микал, — беда за бедой на нас валится! Просто хоть жизни лишайся!..
— Что ж делать! — отозвался Ладмер, здороваясь с племянником. — Надо, друг мой, духом крепиться...
— Знаю я, робеть нам не следует. Знаю, что плохо нам придётся, ежели мы руки опустим. Но силы-то, силы где нам призанять, коли на нас враг понасядет?
Ладмер подёргал свою сивую реденькую бородёнку, пожевал губами и сказал:
— А сила в Перми у нас найдётся, князь дорогой. Была бы голова твоя на плечах по-прежнему. А с нею уж мы не погибнем.
— А может, погибнете скорее ещё, — усмехнулся Микал, в глубине души довольный открытою лестью дяди. — Времена теперь приходят тяжёлые. Вогулы шевелиться опять начали. С Асыкой едва мы поуправились в ночь минувшую, да и то нам поп немало помог... А без попа неведомо бы ещё, кто кого поборол, ибо тьмы вогулов к Покче подступали...
— Слышал я про доблесть поповскую, но мало ли того не бывает, что случай людей спасает? Нельзя же честь победы попу отдавать. Не поп, а ты, полагаю я, Покчу от разорения спас. А попу посчастливилось только случаем попользоваться...
Микал стал возражать дяде, доказывая, что не случай, а единственно беспримерная храбрость отца Ивана помогла покчинцам отогнать неприятеля, но Ладмер просто слышать не хотел о чудесном заступлении Божием за погибающий городок, почти уже взятый вогулами... Ладмер был упрямый старик, принявший православие не по сердечному влечению, а по примеру старшего князя, от которого нельзя было отстать. На христианство он смотрел презрительно, разделяя мнение большинства пермян, что русская вера губит Великую Пермь, поставленную в крайне тяжёлые условия во всех отношениях... На Микала резкие отрицания дяди произвели впечатление ушата воды, вылитой ему на голову, что заставило покчинского владетеля как будто даже поколебаться в своём убеждении о происшедшем чуде, удостоверяемом показаниями пленных вогулов.
— Ну, ладно, оставим этот разговор на время недолгое, — сказал он нерешительным голосом, не глядя в лицо Ладмера. — По-моему, одно хорошо, что жару Асыке мы задали. Попомнит он, собака поганая, каково в Покче его приняли. А отца Ивана мне жалко до слёз, право слово! Не мог ведь оборонить я его от злодея проклятого... Погиб он смертью мученической... А слышь-ка, дядя любезный, — переменил тон Микал, — прибудет ли сюда игумен чердынский мёртвых хоронить, как о том с гонцом я наказывал?
— Прибудет, вестимо, прибудет, коли требуют. Ведь в том и работа его.
— А у нас работа другая пойдёт, не поповская. С вогулами сумели мы управиться в ночь минувшую, теперь готовиться надо Москву встречать. А Москва ведь не чета орде вогульской, я думаю.
— Новгородцы помогут нам Москву отогнать, потолковать только надо с новгородцами.
— Для того-то вас, князя чердынского да князя изкарского, и в Покчу я призвал, чтоб с вами да с новгородцами сообща порешить, миром аль войной Москву встречать. А новгородцы на Москву крепко зубы грызут, наверное, не откажутся помощь нам дать по силам своим. А когда князь Мате прибудет из Изкара, тогда мы окончательный совет учиним, чтоб после всем в ответе нам быть, ежели что худо случится...
Разговор этот происходил у них на крыльце княжеского дома, где Микал встретил Ладмера. Когда же они вошли в горницу, то Василий Арбузьев, сидевший тут, озадачил их такими словами:
— А вот и другой князь пожаловал!.. Так что ж, по рукам, что ли, князья почтенные? Давайте супротив Москвы заодно идти. У меня шесть десятков с лишним людей наберётся — и все ратники бывалые; у вас, князей, наверное, тьму-тьмущую пермян нагнать можно, только бы охота была. А потому рискнуть непременно надо, князья почтенные, на счастье наше общее. А я уж все силы положу, чтоб насолить Москве загребущей!..
Глаза новгородца загорелись гневом и злобою. Руки судорожно сжались в кулаки, показывая, какие чувства питал он к "Москве загребущей". В голосе его прозвучали угрожающие нотки, заставившие попятиться назад князя Ладмера, который не понимал по-русски и, услыша неприязненный тон Арбузьева, вообразил, что тот набросился на него или на Микала с какими-нибудь оскорбительными или ругательными словами.
— Чего это он? Что ему надобно!.. — пробормотал старик, оглядываясь на племянника.
Микал объяснил ему, в чём дело, после чего Ладмер сразу оживился и внимательно начал прислушиваться к словам русского гостя, речь которого постепенно переводил и передавал ему Микал.