Потемнело покрытое облаками небо и слилось на горизонте с землёю, притихнувшей в вечернем безмолвии. Вода в Колве почернела и глухо журчала внизу, у подножия холма, увенчанного валами и сторожевыми башенками городка.
Жители Покчи крепко спали, утомившись дневными работами, которых у них было не мало. Отовсюду нёсся здоровый храп намаявшихся людей, спешивших воспользоваться ночным отдыхом. Только князь Микал не мог заснуть, взволнованный полученным известием о походе Москвы на Пермь Великую, что грозило крушением всех его планов о благосостоянии родной страны. Да и мысль о предательстве православной веры, внезапно пришедшая ему в голову, не давала покоя. Он думал и придумать не мог, на какую бы меру решиться, чтобы спасти себя от московского владычества...
"Погибель, погибель нам грозит! — стучало у него в голове, удручённой тяжёлой заботой. — С Москвою куда нам тягаться!.. Придётся, видно, с великой честью новгородцев пришлых принять, авось они взаправду с москвитянами биться пожелают, а это нам на руку будет. А ежели новгородцы откажутся, Москва нас сразу прихлопнет, как малую букашку какую!.."
Он медленно поднял глаза на икону, подумал, покачал головой и, сердито насупившись, вышел на улицу, чтобы проветриться и привести в порядок свои мысли.
Кругом стояла тишина. Воздух был влажен и неподвижен. От реки несло холодком, властно забиравшимся под одежду. Слышалось чириканье какой-то птички, рассыпавшейся звонкими трелями. Временами ухал филин, кричавший дикими голосами, производившими странное впечатление в ночной тишине...
Князю сделалось жутко от хохочущих пронзительных звуков, испускаемых противною птицей. Он быстро взошёл на сторожевую башенку, где стоял один из четырёх караульных, охранявших мирный покой спавших жителей городка.
— Кто идёт? — окликнул его караульный по-пермяцки.
— Я, — по-пермяцки же отвечал Микал. — Что слышно?
— Ничего не слышно, князь высокий. Только сюзь-птица[29] в лесу горло дерёт.
— Не к добру эта птица кричит, — задумчиво промолвил князь. — Бывает, она беду на людей накликает. Не люблю я голос её слышать.
— Да может во сне она ухает? Не всегда же ведь на худо она горло дерёт...
Микал промолчал на это и начал пристально глядеть в темноту с высоты башенки, исполнившись какого-то странного предчувствия.
Вдруг в глубине леса, из-за оврага, послышалось громкое воронье карканье. Из-под берега Колвы отозвался точно такой же звук. Со стороны речки Кемзелки закаркали те же вороны, как будто перекликавшиеся между собою... Долетел сухой треск валежника, захрустевшего под чьими-то ногами... За валами раздался шорох...
А филин продолжал громко ухать, наполняя воздух дикими стонущими звуками...
Князь Микал, поражённый, откинулся от отверстия башни. Сердце его испуганно забилось в груди, как пойманная птица в клетке.
— Вогулы, вогулы! — зашептал он прерывающимся голосом. — Это уловка вогульская... Откуда их принесло, наше горюшко? Они окружить нас замышляют... Надо народ будить, на валы ставить... Беги к воеводе Бурмату, — шепнул он караульному, перепуганному до последней крайности. — Он об обороне распорядится... Буди всех, мимо кого бежать будешь. Говори, что вогулы наступают. Пусть все свои места занимают... А я здесь постою, буду в доску бить, ежели вогулы на валы полезут... Беги же, говорят тебе!
И он почти сбросил караульного с башенной лестницы — и бедный пермяк кубарем полетел вниз, не успев сохранить равновесия. Но через минуту он уже сломя голову бежал по городку и кричал, просовывая голову в открытые окошечки встречавшихся обывательских избушек:
— Вставайте, вставайте! Вогулы идут!!! Вогулы!.. На валы полезут скоро... Вставайте, спасайте самих себя!..
Обитатели Покчи всполошились. По городку распространилось ужасное смятение. Из избушек один за другим начали выскакивать вооружённые люди и бегом поспешили к валам — отражать нападение вогулов... А караульный уже был в жилище воеводы Бурмата, которого он сразу огорошил криком, что "вогулы идут". Но воевода не потерял присутствия духа. Живо вскочил он с постели и набросил на себя боевую одежду, лежавшую тут же под руками. Потом он схватил оружие и выбежал на улицу, где уже ожидали его распоряжений...
— Вот и воевода наш, — послышались голоса, звучащие с деланною бодростью. — Видите, готов уж он к битве... в одеянии воинском своём! Небось не заспится, как другие...
— Сейчас он нам слово своё скажет, как нам с десятками управляться... Он всё рассудит.
— А и славная же одежда у воеводы, — сказал кто-то, одобрительно прищёлкнув языком, — в темноте инда как серебро светится! Такая же ведь и у князя есть... тоже изделия русского...
Бурмат подбежал к кучке людей, человек в семь-восемь, остановившихся у княжеского дома... Темнота ночи не помешала им, однако, рассмотреть снаряжение воеводы, являвшееся действительно великолепным. На нём была надета кольчуга — подарок новгородских выходцев, к которым он сильно благоволил. На голове красовался шлем с поднятым забралом. Сбоку болтался меч в широких ножнах, обтянутых блестящей кожей.
За спиною висели лук и колчан со стрелами, изготовленными самим воеводой. За поясом торчал нож довольно внушительных размеров... Он подбежал к кучке людей и проговорил вполголоса:
— А вы чего остановились тут, десятники? Меня дожидаетесь, что ли?
— Тебя, воевода, мы ждём. Быть может, скажешь ты слово какое особенное...
Десятники окружили воеводу. Это были смышлённейшие люди из жителей Покчи. На обязанности их лежало руководить обороною, если враги нападут на городок. У каждого под рукой состояло десять человек вооружённых ратников, почему они и назывались десятниками. Каждый десяток знал своё место на городских валах, где он должен был собираться при тревоге. Места на валах были строго распределены, так что незащищённых пунктов городка не оставалось. Воевода Бурмат состоял главным начальником городских десятков, находящихся в полном его подчинении.
— Какое я слово вам скажу? — скороговоркой отозвался воевода. — А скажу я вам вот что, десятники. Вогулы на нас наступают, хотят нас врасплох застать, но мы уж готовы их встретить стрелами и копьями... Вестимо, никто из нас перед ними не попятится... Сам князь на сторожевой башне стоит, сам князь вогулов учуял. А это — пример для нас всех, слуг его покорных... А посему ступайте на места свои, обороняйте достояние общее, стрел и камней не жалейте, а ежели уж сильно вогулы стеснят, брёвнами сверху их давите!.. Блюдите, чтоб десятки ваши на местах были, чтоб никто от работы не отлынивал. А я за вами смотреть буду и после князю доложу, кто из вас храбрее да опытнее был... Постарайтесь же, друзья мои, сил не жалеючи! А Бог христианский поможет нам одолеть злых недругов. Молитесь великому Богу христианскому!..
— Плоха надежда на Бога христианского, — сказал кто-то из толпы. — Не лучше ли нам помолиться старым богам нашим... нашему Войпелю, которому отцы и деды наши поклонялись...
Воевода порывисто обернулся. Он один из жителей городка искренно верил в христианскую религию и всегда относился к ней с уважением. На лице у него выразилось негодование.
[29] Сюзь — филин.