Английское право: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Едва ли нужно доказывать, что различие между личностью корпорации и личностями ее членов имеет огромное значение для делового мира, который в настоящее время едва ли мог бы существовать без признания такого различия. Многие из современных обширных и рассчитанных на длительный период предприятий явно не могли бы быть осуществлены усилиями отдельных людей, объединенных только одним соглашением. Средства среднего человека ограничены; даже миллионер едва ли мог бы без посторонней помощи осуществить такое предприятие, как большую железнодорожную компанию. Сто лет составляют даже теперь слишком большой срок для человеческой жизни; если бы при смерти каждого из соучастников все дело нарушалось благодаря изъятию его капиталов, то предприятие быстро пришло бы к концу. Под защитой теории корпораций такие предприятия как университеты, церкви, торговые компании, муниципалитеты и т. п. могут процветать и фактически процветают в течение столетий, причем «постоянная преемственность» не нарушается смертью или выбытием их членов. Наконец, признание принципа «ограниченной ответственности», хотя и достигнутое сравнительно недавно, помогает отдельным лицам находить капиталы для таких торговых и промышленных предприятий, которые слишком рискованны для того, чтобы кто-нибудь решился вложить в них все свое состояние; и хотя этот принцип допускает злоупотребления, но отказ от него несомненно нанес бы тяжелый удар торговому и промышленному предпринимательству. Мы перечислили только немногие преимущества системы корпораций. Взглянем теперь на одну или две из их самых характерных особенностей, отраженных в английском праве.

Одна из самых поразительных особенностей заключается в правиле, которое гласит, что ни одна корпорация не может быть учреждена без согласия короны. Это правило, на котором английское право неуклонно настаивает по крайней мере в течение шести веков, несомненно возникло исторически вследствие естественного опасения государства, что общества явятся конкурентами государственной власти. Первоначально это правило выразилось в практике предоставления короной таким учреждениям как городские цехи, университеты и т. п. королевских грамот, вследствие чего они приобретали свойства лиц, которые могли предъявлять иски и отвечать по ним, приобретать имущество и распоряжаться им, издавать постановления, пользоваться привилегиями и т. д.

Фактически некоторые очень древние корпорации никогда не получали грамоты о признании их корпорациями; но для них английское право с обычным для него здравым смыслом нашло лазейку в виде принципа «корпорации по давности», исходя из фикции утраты ими грамот. Хотя прерогатива короны на учреждение корпораций с помощью грамот никогда не отменялась, но позже для того, чтобы «устранить сомнения» в монопольном их характере, в ограниченной ответственности и в других правах, разрешение со стороны короны приобрело форму парламентского акта.

Характерный пример нового порядка представляет обычное акционерное торговое общество, которое регистрируется автоматически (и получает при этом корпоративный характер) при условии соблюдения им требования Акта об обществах. Наконец, возможна комбинация старого и нового способа утверждения общества, как, например, в случае с муниципальными корпорациями. Они получают королевские грамоты на основе Акта о муниципальных корпорациях, который по большей части и регулирует их деятельность.

Хотя корпорация является с правовой точки зрения лицом, но во многих отношениях она весьма отлична от физического лица. Корпорация, как таковая, не может жениться, составить завещания, съесть обед или совершить нападение или какое-либо другое предполагающее умысел преступление; но члены ее, конечно, могут как индивидуумы совершать все эти действия. Несомненно, что вследствие этого корпорации часто называются «искусственными» или «фиктивными» лицами; это же обстоятельство важно для нас потому, что оно послужило причиной возникновения теории ultra vires, которая играет большую роль в корпоративном праве и о которой необходимо сказать несколько слов.

Совершенно независимо от вопроса о том, что может и чего не может сделать корпорация по самой своей природе, возникает другой более важный вопрос: как далеко распространяется право корпорации на ведение дел, разрешенных вообще законом. Может ли, например, муниципальная корпорация играть на фондовой бирже или, беря пример более практический, эксплоатировать пароходы или заниматься снабжением газом и водой? Желательно ли, чтобы муниципальные власти таким способом использовали деньги налогоплательщиков? Или опять-таки – желательно ли, чтобы общество, созданное для торговли строительными материалами, использовало свои капиталы на строительство жилых домов для сдачи их потом в наем? Подобные вопросы имеют большое практическое значение; ответ, даваемый на них английским правом, гласит вкратце следующее:

Поскольку дело касается корпораций, учрежденных на основе грамоты или существующих по давности (часто именуемых «корпорациями общего права»), то право относится к ним либерально, т. е. разрешает им вступать в любые сделки, лишь бы только последние не были явно несовместимы с теми целями, ради которых корпорация была создана или ради которых предполагается, что она была создана. Так, например, университет, в особенности старинный университет, может совершать много действий, которые, хотя и не отвечают, строго говоря, основным его задачам, сводящимся к поощрению религии, образования и исследований, но которые все же при широком толковании можно рассматривать как подсобные к достижению этих целей. Если только такой университет не ограничен своим уставом, то он может спекулировать на земельных сделках, организовывать конгрессы и приемы, учреждать стипендии и пенсии для лиц, выходящих в отставку, помещать свои средства в разного рода ценные бумаги, приобретать предметы искусства для украшения своих зданий и т. п. С другой стороны, корпорация, учрежденная парламентским актом или в соответствии с предписаниями: этого акта, должна точно оставаться в пределах полномочий, предоставляемых ей этим актом или документами об ее утверждении, данными на основе указанного акта. Все действия корпорации, выходящие за эти пределы, считаются ultra vires и лишенными законной силы; их рассматривают не как действия корпорации, а только как действия тех директоров и должностных лиц, которые фактически дали на них разрешение или совершили их. Например, если директор и секретарь торгового общества, созданного для сделок с шерстью, подпишет договор на постройку моста, то лица, с которыми он заключит договор, должны при выполнении договора обращаться только к нему, а не к обществу, причем последнее не отвечает своими средствами за какие-либо нарушения договора. Применение этого учения в отношении незаконных в буквальном смысле слова действий служащих и должностных лиц корпораций создало некоторые трудности. Ответственна ли за эти действия корпорация, не потому что она уполномочила своих служащих на них, а по общему принципу ответственности хозяина за незаконные действия своих служащих, совершенные ими при исполнении служебных обязанностей? В принципе она должна была бы нести ответственность, но около 30 лет тому назад Апелляционный суд выдвинул тот взгляд, что если обжалуемое действие не могло быть на законном основании совершено самой корпорацией, то она не отвечает за такие действия, если они совершены ее служащими. Но этот взгляд, естественно, вызывает вопрос: может ли быть действие, признаваемое незаконным, совершено на законном основании? Мы полагаем, что принцип ultra vires не применим к подобным случаям.

Своеобразная природа корпорации, как совокупности индивидуумов, возбуждает важный вопрос о том, каким образом она может проявлять свою волю. Очевидно, что нельзя позволить каждому члену этой «совокупности», которых может быть много, связывать всю совокупность лиц своими устными или письменными волеизъявлениями. Вследствие этого, почти все корпорации, состоящие из совокупности лиц – corporation aggregate (смысл этого наименования будет объяснен позже), организуются на основании данных им грамот или других учредительных документов таким образом, что от их имени имеет право говорить или действовать небольшая группа, входящая в их состав, или какое-нибудь определенное лицо.

Так, например, в ведении мэра и совета городского муниципалитета, директора обычного акционерного общества или директора и членов колледжа находится общее управление делами соответственных корпораций. Третьи лица могут, как правило, безопасно вести с ними дела, как с представителями корпорации. Важная норма английского права (знающая, однако, много исключений) требует, как условия действительности сделки, формального приложения печати такой корпорации ко всем совершенным ею документам о передаче недвижимости и договорам. Но этому правилу не подлежат менее важные акты, особенно если они совершены в порядке повседневной деловой жизни; если корпорации были поставлены товары или оказаны какие-либо услуги на основании договора, к которому не приложено печати, то она не может отказаться платить за них, если только какой-либо парламентский акт точно не оговаривает, что подобные договоры должны снабжаться печатью корпорации.

Кроме того, обычные акционерные общества, зарегистрированные на основании Консолидированного акта об обществах 1929 г., приравнены в отношении договоров к индивидуумам, за исключением, конечно, того, что корпорация, будучи абстрактным единством, может действовать только через посредство своего представителя.

В юридических руководствах корпорации подразделяются на группы многими способами, но помимо важного различия, которое существует между корпорациями, действующими на основании общего права и на основании закона, что было объяснено раньше, существует еще только одно их подразделение, требующее особого разъяснения, именно разделение их на корпорации – совокупности лиц и «единоличные» (corporation sole). Корпорация – совокупность лиц является типичной, она в каждый данный момент нормально состоит из некоторого числа индивидуумов, входящих в нее в качестве членов. Число это может быть велико или мало, оно может колебаться от сотен тысяч граждан большого города до двух членов частного акционерного общества. Говорят даже, что существование корпорации-совокупности лиц не прекращается в случае смерти всех ее членов и отсутствия преемников; такой взгляд, вероятно, правилен. Но английское право знает другой вид корпораций, именно «корпорацию единоличную», которая состоит не из группы единовременных членов, но из последовательно сменяющих друг друга единоличных членов, из которых в каждую данную минуту существует только один. Видные юристы охарактеризовали в своих трудах этот вид корпорации как «прихоть», но эта прихоть несомненно имеет правовое существование. Указывалось, что корона представляет единственную светскую единоличную корпорацию, действующую на основе общего права; однако, директор Тринити колледжа в Кембридже приводился в качестве другого примера.

Примеры таких корпораций, действующих на основании закона, как публичный трести (Public trustee) и солиситор казначейства (Treasury solicitor), хорошо известны. Примеры же единоличных духовных корпораций весьма многочисленны. Каждый епархиальный епископ и каждый настоятель прихода представляет единоличную корпорацию и может в интересах своих преемников приобретать и владеть недвижимостью (а ныне также и движимостью) независимо от того, вакантна ли эта должность или занята; он может, таким образом, связывать своего преемника путем законных актов отчуждения и договоров. Ясно, что разницу между епископом и священником в его качестве физического лица и корпорации уловить еще труднее, чем разницу между членами корпорации-совокупности лиц и самой этой корпорацией. Правила, относящиеся к корпорации-совокупности лиц, не обязательно относятся и к единоличной корпорации, например последняя не обязана иметь общественной печати. Хотя теоретически священник может в качестве приходского настоятеля («parson» от слова «persona») привлекать самого себя в качестве индивидуума к суду, например, за расхищение имущества корпорации, но надо думать, что такие случаи редки.

Наконец, при отсутствии установленных законом изъятий, все корпорации подлежат правилу о mortmain, которое устанавливает, что всякое отчуждение недвижимости в пользу корпорации в качестве таковой, совершенное без разрешения короны, которая может дать право на действительную передачу корпорации этой недвижимости, имеет последствием конфискацию ее в пользу короны. Считают, что это правило, возникшее в тринадцатом веке, вызвано нежеланием короля и других феодальных земельных собственников, чтобы «земли, обязанные военной службой», переходили в руки церквей и других невоенных учреждений: название «mortmain» (mortua manus), как говорят, связано с «мёртвой рукой» того святого, которому обычно посвящались церковные земли. Как бы то ни было, это правило было торжественно возобновлено еще очень недавно, именно в 1888 г., и до сих пор сохраняет свою силу, хотя установленные из него законом изъятия сильно уменьшили его значение. Считается, что Консолидированный акт об обществах 1929 г. (хотя слова соответственного раздела очень не ясны) отменил это правило, поскольку дело касается обществ, зарегистрированных на основании этого акта, признав только в виде исключения, что общества, не преследующие цели извлечения прибыли, не имеют права иметь более двух акров земли без разрешения министерства торговли.

Объединения лиц, не образующие корпорации

Для того чтобы закончить обсуждение положения тех лиц, которых называют group personality («групповыми лицами»), надо сказать несколько слов о правовом положении учреждений или обществ, не образующих корпорацию, тем более, что этот вопрос вызвал в последнее время интерес к себе и имеет реальное значение.

Один ученый судья сказал в начале нашего века, вынося решение по нашумевшему тогда делу, что корпорация и физические лица являются единственными известными общему праву субъектами, которые имеют право искать и отвечать по иску, т. е. которые являются субъектами права. С точки зрения этого правила, всякое общество вообще, например, общественный клуб или клуб атлетов, частная школа, ученое общество, не учрежденное на основе грамоты или парламентского акта, профессиональный союз представляет собой просто собрание индивидуумов. Если бы эти индивидуумы преследовали незаконные цели, то самое большее, что можно сделать, это предать их совместно суду за злоумышление. Если бы торговец поставил им товары, то стоимость их можно было бы искать по суду только с тех индивидуумов, которые фактически дали заказ или уполномочили на него. Если бы им было передано имущество, то оно принадлежало бы им как индивидуумам, и каждый из них мог бы претендовать на свою в нем долю. Если бы член такого общества нарушил его правила, или если бы комитет этого общества исключил по собственному произволу какого-нибудь члена, то общество и член его не могли бы искать удовлетворения в суде, если только не затронуты имущественные права. Если бы какой-нибудь служащий украл деньги такого общества, то его нельзя было бы привлечь к суду, потому что теоретически деньги принадлежат столько же ему (если он член общества), сколько всякому другому члену.

Но с огромным ростом числа некорпоративных обществ, произошедшим в Англии после отмены в 1824 г. законов о соединениях, возникла необходимость, особенно в интересах менее состоятельных граждан, предпринять что-нибудь для уменьшения тягот, возникавших вследствие игнорирования правом очевидных фактов. В результате всего этого время от времени издавались законы, которые защищали в уголовно-правовом порядке капиталы таких обществ. Принимались даже законы, оказывавшие более широкую защиту имуществу тех обществ, которые соглашались регистрироваться в одном из министерств и подвергнуться надзору правительственного чиновника, а именно регистратора обществ взаимного страхования. Но это вызвало переполох, и члены одного из таких обществ были весьма смущены, когда высший суд страны решил в 1901 году в знаменитом деле Тэфф Вела, что зарегистрированный профессиональный союз может быть в качестве такового привлечен к суду за ущерб, причиненный его служащими и представителями, а капиталы его использованы для возмещения ущерба, причиненного этими лицами. С обычной осторожностью, свойственной английским судам, Палата лордов распространила свое решение только на профессиональные союзы, зарегистрированные на основании закона 1871 г. Когда же значение решения, вынесенного по делу Тэфф Вела, было практически сведено к нулю Актом о конфликтах в промышленности 1906 г., то право оказалось в весьма неудовлетворительном состоянии, которое еще ухудшилось благодаря законодательству последнего времени. Применим ли принцип, лежащий в основе решения по делу Тэфф Вела, ко всем обществам, не организованным в корпорации? Или же он применим только к таким из этих обществ, которые зарегистрированы на основании какого-либо парламентского акта, например, к клубам, снабжающим своих членов алкогольными напитками? Относится ли он к договорам так же, как к гражданским правонарушениям? Какие полномочия делают капиталы этих обществ ответственными за действия лиц, выступающих от их имени?

Пока эти вопросы и другие подобные им не получат принципиального разрешения, до тех пор едва ли можно считать удовлетворительным состояние права, относящегося к ним.

Однако, не надо думать, что суды совершенно игнорируют существование обществ, не организованных в виде корпораций. Как уже было сказано, право не трактует их как юридических лиц, но (за исключением тех случаев, когда парламентский акт это определенно запрещает или когда цель, преследуемая обществом, незаконна) суды регулируют права и обязанности их членов в отношении друг друга, если только можно найти для этого правовое основание.

Если, например, правила общества дают достаточно оснований для того, чтобы рассматривать их как договор между членами общества, то суд признает за ними принудительную силу как за всяким другим договором. Например, суды могут принудить члена какого-нибудь общественного клуба выполнить свои обязательства по оплате взноса, предусмотренного правилами клуба.

Часть третья

Уголовное право

Глава IX

Общие принципы

Мы уже раньше видели, что правовое различие между судопроизводством по уголовным и гражданским делам заключается в том, что первые всегда ведутся именем короны. Это различие явно имеет весьма техническое значение, так как оно связано, главным образом, с вопросами процессуальными. Но когда мы пытаемся выяснить, в чем заключается основное различие между уголовным и гражданским правом, т. е. почему данное преступное деяние относится к области уголовных преступлений, а не рассматривается как простое гражданское правонарушение, то нам бывает трудно дать на этот вопрос удовлетворительный ответ. Может быть самый удачный ответ сводится к тому, что всякое деяние, которое по мнению общества заслуживает наказания, в отличие от простого возмещения потерпевшей стороне, должно рассматриваться как уголовное и относиться к области уголовного права. Но когда мы задаем себе вопрос, что собственно понимается под словом «наказание», то мы снова обнаруживаем, как трудно определить это понятие, если только не сказать, что это нечто иное, чем простое возмещение убытка, т. е. восстановление потерпевшей стороны (в меру возможного) в том положении, которое она занимала до совершения обсуждаемого деяния.

Очевидная неудовлетворительность этого вывода вероятно объясняется тем обстоятельством, что взгляды людей на цель или назначение наказания постоянно видоизменяются. Первоначально, может быть, оно рассматривалось, как средство отвращения небесного гнева от общины, оскверненной преступлением, затем как способ удовлетворить мстительность пострадавшей стороны и ее родни, еще позже как род удовлетворения общине за страдание и потрясение, вызванные преступлением, затем как чисто утилитарный способ предотвратить повторение преступления путем устрашения возможных подражателей и, наконец, как способ исправления преступника. При этом такая, сложившаяся исторически, система права, как английская, несет на себе следы почти всех тех стадий, которые переживало назначение наказания.

Об этом нам придется поговорить подробнее, когда мы дойдем до описания наказаний, налагаемых теперь английским уголовным правом. Здесь необходимо только добавить, что трудность при установлении основного или существенного различия между уголовным и гражданским правом еще возрастает от того, что в английском праве некоторые противозаконные действия, как нападение (assault), письменная клевета (libel), ночное воровство со взломом (burglary), проникновение в дом со взломом (house-breaking), присвоение (embezzlement) и многие другие представляют собой одновременно как уголовное, так и гражданское правонарушение и могут быть основанием уголовного преследования и гражданского возмещения. Один выдающийся авторитет указал, что действительное различие между уголовным и гражданским правонарушением заключается в том, что в первом случае корона может снять наказание, в то время как она не в праве освободить от возмещения убытков, причитающихся во втором случае. В основе это утверждение согласно с нормами английского права, но оно не много нам дает при изучении истинной сущности уголовного права.

Однако, если мы обратимся к попытке Блекстона в его знаменитых «Комментариях», написанных около двухсот лет тому назад, определить основную сущность понятия преступления, то нам может быть удастся достичь некоторого успеха. Блекстон говорит о способности совершить преступление; он приписывает неспособность к этому, признаваемую в некоторых случаях английским правом, единственно следующему обстоятельству: «отсутствие или недостаток воли». Несколькими строчками ниже он утверждает, что «для наличия преступления против человеческих законов должны быть, во-первых, преступная воля и, во-вторых, противозаконность действия, вытекающего из этой преступной воли».

Однако Блекстон не обладал способностью отчетливого мышления (он, например, говорит в том же месте о ненамеренном действии, что заключает в себе противоречие терминов); но он очень точно отражает господствовавшие в то время правовые мысли. Несомненно, что в течение долгого времени английское право придерживалось той точки зрения, что всякое преступление предполагает существенную моральную вину. Первоначально уголовное право касалось только правонарушений, которые представляли mala per se, а не являлись только mala quia prohibita. Эта точка зрения выражена в известном афоризме: haud reus nisi mens sit rea. Доктрина о mens rea оставила определенные, хотя и не очень существенные, следы в современном уголовном праве. В то же время огромный рост современного законодательства о мелких полицейских правонарушениях, не предполагающих момента серьезной моральной вины, сильно изменил сферу действия доктрины о mens rea и, естественно, дал ей совершенно новое значение. Рассмотрим сейчас, в какой степени требуется для построения понятия преступления в английском праве наличие момента сознательности.

Преступления заключаются либо в положительном действии, либо в бездействии. Долгие века английское уголовное право, подобно всем примитивным системам, касалось, главным образом, если не исключительно, первого. Самые ранние из известных ему преступлений представляли собой мёрдэр (murder) предумышленное убийство, поджог (arson), насилие над женщиной (rape), разбой (robbery), похищение детей, ночное воровство со взломом (burglary) я т. п.

Это были не просто действия, но такие действия, которые едва ли могут быть совершены несознательно, т. е. в момент, когда человек не сознает значения своих действий. Сверх того, подобно всякому действию, они предполагают умысел, т. е. предвидение некоторых последствий и веру или желание, чтобы соответствующие действия вызвали или могли бы вызвать эти последствия. Так как эти последствия были все явно дурными, то специальный вид умысла, необходимого для их осуществления, стал называться «злоумышлением» (malice), или злым умыслом; обвинение в «злоумышлении» обнаруживается во всяком привлечении к уголовной ответственности.

Возможно, что такое обвинение делалось скорее для предубеждения присяжных против обвиняемого, чем вследствие определенного принципа особой правовой доктрины. Тем не менее такая практика несомненно укрепила доктрину, согласно которой для несения ответственности за преступление обвиняемый должен быть повинен в особом умонастроении, называемым «злым умыслом». Эта точка зрения была определенно принята главным судьей Кеньоном (Kenyon) в 1798 г., когда он отказал в отмене вердикта присяжных о присуждении убытков с кредиторов одного банкрота, которые овладели его собственностью на том основании, что их дебитор совершил акт банкротства, закрыв свой дом и уехав в Лондон. Короткий отрывок следует процитировать по многим причинам. «Банкротство рассматривается как преступление – сказал лорд – и по старым законам банкрот называется преступником. Но принцип естественной справедливости и нашего права заключается в том, что actus non facit reum nisi mens sit rea». Естественно, что бедняга отправился взыскивать некоторые долги, которые подлежали оплате, с целью удовлетворения своих собственных кредиторов. Он не скрывал своего намерения отправиться в Лондон, но он не намеревался этим путем обмануть своих кредиторов. Этот случай может послужить нам для разрешения трудного вопроса, до каких пределов необходима преднамеренность для совершения преступления.