Да, так было лучше. По крайней мере она не видела, что со мной делается. А у меня слезы выступили на глазах, я готов был зарыдать. Боже мой! Куда подевались ее красота, ее сила, ее свежесть?!
Вспомнилась мне та минута, когда я к первый раз внимательно посмотрел на нее и был ее красотой напуган. Случилось это здесь, во дворе, — она взяла у меня из руки бич, пытаясь хлопнуть им так же, как я, и при этом еще отчитала меня за то, что стыжусь ее, хоть мы могли бы братом и сестрой быть…
Нам и не требовалось никакого освещения: в одно окно ярко светил месяц, а в другое, с противоположной стороны, были видны горы. Они тоже светились под лунным светом.
— Вот я и умираю, Бартоломей! — сказала она. В ее голосе звучала такая же радость, как в тот раз ночью под черешней, после первой встречи с паном Аполином.
— Зачем торопиться, еще успеете, — отвечал я, но холодом на меня пахнуло. По всему было видно, что она правду говорит!
— Неужто ты хочешь, чтобы я еще дольше жила? — резко возразила она мне, как это было прежде во время наших споров. Несмотря на всю свою слабость, она казалась оживленной. — Сколько раз за все эти годы я дядю-птицелова вспоминала!.. Как был он прав, как был прав, когда говорил, что надо мне остерегаться людей, ничего доброго не ждет меня среди них.
Тяжко задумалась она при этих словах: и вправду, было ей из-за чего на жизнь жаловаться!
— Ты был мне настоящим, верным другом, — продолжала она потом. — С самой первой минуты, как мы с тобой познакомились, ты мне только добро делал; скажи, согласен ли ты мою последнюю просьбу, самое заветное мое желание выполнить? Послужишь ли мне в последний раз?
— И вы еще спрашиваете? — отвечал я ей шепотом. Слезы душили меня.
— Думаю, до конца мне не больше трех дней осталось. Когда все будет кончено, проследи, чтобы меня на кладбище не хоронили.
— Как же это? — удивился я. — Вы не желаете в освященной земле лежать?
— Освященная земля для меня та, где он лежит, — с глубокой серьезностью произнесла она и показала рукой на Чигадник.
Я подумал, что у нее от горя разум помутился.
— Ошибаетесь, хозяйка! Покойный ваш муж похоронен не на Чигаднике, а на кладбище в Светлой, — возразил я.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, не хочу я лежать рядом с мужем, пусть мое тело истлеет там же, где тело моего Аполина тлеет.
Она так и затрепетала при этих словах, и можно было понять, что это имя она сегодня за многие годы впервые произносит вслух.
— Вам удалось узнать, где он лежит? Вы нашли его, или кто сказал об этом?
Опять она покачала головой.
— Как мне не знать, где он лежит, если я сама его там положила!
И снова я подумал: от слабости у нее в голове стало мешаться, лучше не раздражать ее своими возражениями. Наконец я проговорил:
— Ну что ж, положимся во всем на господа — пусть мертвые в тишине и покое почиют.
Но она видела, что я не поверил ее словам; гневаться стала.
— Ты все такой же, Бартоломей, — упрямый, несговорчивый! Если я говорю, что спит мой Аполин там наверху, на Чигаднике, уж ты верь. Да, он дремлет в той самой пещере, где мы любили играть в детстве. Когда попадали в нее первые или последние лучи солнца, можно было подумать, что мы с ним посреди пламени стоим: родничок сверкал, как золотое око, цветы словно из чистого серебра были, а над головой у нас, наподобие полога, колыхался пышный плющ. Там всегда цвела весна, и, сидя в этом саду, мы улыбались друг другу. А снаружи бушевала непогода, со звоном падали ледяные сосульки, вывороченные с корнем деревья валились с шумом в снег, и никто, никто во всем мире не знал о нас.
Хотелось Аполину, чтобы мы всегда там жили, и его желание исполнится, если ты не пренебрежешь последней моей просьбой. Мы будем лежать рядом в сладком сне, а когда тела наши распадутся и прах наш смешается, из него вырастет прекрасное, сильное дерево. Проломит оно свод пещеры и протянет свои ветви к небу; прилетят соловьи и поселятся в его ветвях — это будет дерево любви. Покроется оно вешним цветом, золотые яблоки созреют на нем; кто сорвет цветок — познает сладость любви, а кто надкусит яблоко — будет счастлив. Куда бы ни отнес ветер семечко с этого дерева, птица — ветку, там точно такое же дерево примется, а рядом — другое, и в конце концов вся земля порастет ими. Понял ли ты, сколько счастья будет? Дай мне скорее руку, обещай, что выполнишь мою просьбу!
Но как мог я обещать то, в чем одно пустое мечтание видел?
Поняла она: если я не даю ей руку, значит, не хочу ничего обещать. Посмотрела на меня испытующе:
— Неужто все еще не веришь, что я знаю, где лежит Аполин, и что я сама его там положила? Что ж, расскажу, как это случилось. Видно, тебе и невдомек, что мой страшный сон исполнился. Перед тем как мы с Аполином вновь встретились, видела я, что какой-то дорогой для меня человек смертельную рану мне прямо в сердце нанес. И, видишь, наконец, кто был в самое сердце ранен?
Я невольно вздрогнул, но смысл речей ее все еще до мог постичь.
— Помнишь ли, однажды вечером мы с тобой крадучись по лесу шли, а будущая твоя жена нам дорогу указывала? Наконец увидели домик угольщика. Ты влез на дерево, желая поглядеть, кто там есть, и увидел шляпу Аполина с увядшим букетиком базилика. Ну, а я не только его шляпу увидела, но и самого Аполина узнала… Аполин — вот кто был атаманом разбойников!