Не ухватись я за стол, верно тут же со стула свалился бы, так она меня напугала. Нет, не болезнь говорила нынче ее устами, в каждом ее слово чистая правда была, правда для меня неожиданная, страшная.
— Плохи были твои дела, Бартоломей, очень плохи, когда я тебя за руку схватила и мы бросились вон из леса. Думала, ты тоже его узнал, выдашь господам и убьют они его, как убили его отца. Твое счастье, что ты мне сразу все свои мысли открыл. Не допустила бы я, чтобы ты его палачам выдал, скорее убила бы тебя своими руками.
При этих словах глаза у нее сверкнули, как тогда сверкали. Мне казалось, я все это во сне вижу.
— Проклинала всегда я главаря шайки лесной, но как только узнала, кто он, сразу по-другому думать стала, — продолжала она. — Да, он во всем прав, поняла я, почему он так поступает: люди заслужили, чтобы он ненавидел их и мстил им. Правильно делал, что грабил и убивал их, и хотя бы только за то, что нас они разлучили. Припомнила я все, сказанное им у нас накануне вечером, и мне стало ясно — нет никакой разницы между разбойниками и важными господами. Говорят, одни из них поступают в согласии с законом, а другие противозаконно, но цель-то у них одна и та же. Ну, а если бы он даже позволял себе то, что другим не годится делать? Но ведь то был мой Аполин, как не предоставить ему больших прав и большей свободы, чем другим людям! Ни в чем я его не упрекала, нисколько не боялась его и не был он мне противен! Радовалась уже наперед, как скажу ему об этом, — пусть узнает всю глубину моей любви и будет спокоен рядом со мной. И вдруг во мне какой-то внутренний голос заговорил. Вначале он звучал очень тихо, потом все громче а громче, и скоро уже гремел, заполняя собой все. Меня подхватило и понесло… То был мощный, шумный поток, он лишал меня воли и сил, я захлебывалась… Все отчетливее, все настойчивее звучали одни и то же слова, страшные чудища, вонзавшие в мою плоть свои палящие жала. Голос повторял все то, что мне и так уж было известно, но о чем я желала забыть, захваченная любовью. Не хотела слушать и не могла не слышать, ибо каждая капля моей крови, каждая травинка под моей ногой, каждый лист дерева, шелестящий надо мной, — все кричало: «Тот, из-за кого проливались, слезы, недостоин счастья, кто мстил людям, тому не простится, счастье всех людей должно быть человеку дороже, чем счастье его личное». Я пыталась переспорить этот голос, заглушить его, по-своему истолковать то, что он мне твердил, сопротивлялась всеми силами души. В таком состоянии вернулась я вместе с тобой в усадьбу и с той же бурей в душе отправилась утром в горы. Думалось, стоит только увидать Аполина, как этот внутренний голос сразу же умолкнет — ведь угасла ненависть моя к атаману, когда я его в домике лесном увидела! Напрасно надеялась! Душа не переставала бунтовать. Без радости увидела, что Аполин уже ждет меня под сосной, не слыхала, как поздоровался он со мной и что мне сказал, и только когда упомянул о Чигаднике, начала к его словам прислушиваться.
«Пойдем же, — говорил он, и голос его лаской звучал. — Раз уж мы с тобой оказались сегодня в горах, давай зайдем в нашу пещеру и навсегда простимся с ней. Хотелось бы мне, чтобы каждый час нашей жизни был подобен тем, что мы там проводили!»
Обнял он меня и прижал к груди; слышала я, как радостно стучит его сердце. Если бы только знал он, что творилось в душе моей!
Обнявшись, шли мы по знакомой с детства тропинке, бессчетное число раз когда-то мы здесь вприпрыжку пробегали. Не спрашивал он, почему я молчу, молчал и сам — так был взволнован.
Вошли в пещеру. Как всегда, поутру сумрачно в ней было, грустно, словно в могиле, но вскоре туда проник луч солнца. И вновь мы были озарены солнечным светом — яркое пламя бушевало вокруг. Нет, не утренняя заря освещала нас теперь — море крови хлынуло в пещеру; не лучи солнца играли на влажных цветах около родничка, то были клинки — да, то были огненные клинки! Невольно я сунула руку за корсаж — тут ли нож Аполина?..
Сели мы на дерновую скамью, которую Аполин когда-то для меня сделал. Все как прежде бывало: мох все такой же мягкий, плющ зеленел, цветы все так же свежи, крапники все так же сверкали. Все как в счастливую пору нашего детства! Прижав меня к груди своей, Аполин вскричал:
«Нет, не там, внизу, в храме, сложенном из камней, перед толпой глупцов, но здесь, здесь повенчаемся мы с тобой, жена моя! Я обещаю тебе горячую любовь, верность навсегда и такое счастье, больше которого и быть не может…»
Я крепко обняла его — и нож, тот самый нож — пронзил ему грудь.
«И я, Аполин мой, обещаю тебе вечную любовь и вечную верность! — вскричала я. — Но счастья нам не дождаться! Ты не простил людям, и тебе не простится; ты мстил, и для тебя наступил час расплаты; ты пролил реки слез и не должен знать счастья, ты убивал, и за это я убиваю тебя».
Нож угодил ему прямо в сердце — в сердце, полное любви и надежд. Не промолвил ни слова — не мог, только голову склонил ко мне на плечо. Несколько капель крови выступило у него на губах, дышать становилось все труднее и труднее. Но рука его все еще обнимала меня, еще с большей силой, чем прежде, притянул он мою голову к себе. Чувствовалось, он покоряется моему приговору и находит его справедливым. Ведь недаром же он мне столько раз говорил, что жизнь его мне одной принадлежит, хотел жить только для меня и ради меня. А что сделала я? Взяла то, что без того моим было. Радостно было ему умереть от моей руки, и я тоже была бы рада смерть от него принять.
Я был сражен этой страшной исповедью. Но она еще не кончила.
— Когда я почувствовала щекой, что лицо у него уже холодное, я выпустила его из объятий и на мох положила. Бледные, прекрасные черты его дышали миром. Лицо было спокойно и вместе с тем светилось выражением того глубокого счастья, которое звучало в последних его словах. Некоторое время я была в нерешительности: а что, если вынуть нож из его раны и пронзить им свою грудь? Было бы счастьем лишиться чувств, избавиться от воспоминаний и разделить с ним его покой… Но нет, я не имела на это права: мне следовало остаться в живых и кое-что еще сделать за него. Но могу сказать, провела я рядом с ним всего несколько часов или много дней, — только в конце концов поднялась на ноги и вышла из пещеры. Наломала в лесу веток, воткнула их в землю и так перепутала, чтобы никто не заметил входа. Теперь там все заросло кустарником, никто не сообразит, как войти…
И тогда она принялась подробно рассказывать, по каким тропам следует мне на Чигадник идти, чтобы сократить себе путь и остаться при этом незамеченным.
— Когда тебе сообщат, что я умерла, — заключила она, — приходи сюда и всем распоряжайся. Я заранее скажу нашим, чтобы слушались твоих приказаний. Вели положить меня в гроб в моем свадебном наряде; пусть сделают это сразу после моей кончины. Накройте гроб крышкой и приколотите ее гвоздями. А ночью вынь мое тело из гроба, оберни покрывалом и вынеси из дома. Я не тяжелая, а бояться тебе меня не надо. Ведь ты язычницей меня величал и, стало быть, знаешь, что нет у меня души, которая могла бы тебя напугать. Положи меня в пещере рядом с Аполином моим. Ты смело можешь приготовить мне смертное ложе на неосвященной земле — ведь я не вашей веры…
— Правда истинная! Страшным поступком своим вы доказали, что наша вера для вас слишком высока! — вскричал я. — Только в неосвященной земле ваше место. Не заслужили вы, чтобы покоиться рядом с христианами, людьми истинно благочестивыми, — ведь вы, несчастная, погибшая женщина, человека убили!
Она презрительно усмехнулась.
— Ну, а если бы мы с тобой поймали тогда атамана? Что бы мы сделали? Отдали бы его господам, а те — палачам на расправу. Как бы ты тогда его смерть назвал — смерть тяжкую, мученическую?.. Убийством? Нет, думаю, ты сказал бы — это справедливое наказание…
Я не знал, что ей ответить.
— Это другое дело, — возразил я наконец.
Опять она усмехнулась:
— Другое дело? Но отчего же? Не оттого ли, что грамоты, дающие господам власть над жизнью их подданных, черным по белому написаны и красивыми красными печатями скреплены? Помни, как Аполин не о чьей-то — о своей судьбе нам рассказал… Помни и не серди меня больше своими неумными возражениями.
— Но как же вы, хозяйка, греха не убоялись?
— Ну, полно! Все вера эта тебе глаза застит; откуда ты знаешь, что грех и что не грех? Если бы знал точно, не стал бы меня за грешницу считать и не посмел бы так говорить со мной, как сейчас говоришь. Подумай только: разве хоть одна из тех святых дев, которым ты молишься, сделала то же? Если и шли они на костер за то, что правдой святой почитали, так ведь они пред собой врата рая видели и верили, что наградой им вечное блаженство будет. А я принесла жертву куда большую — единственного близкого и любимого мной человека не пощадила, и сделала это не на глазах у всех, не на удивление людям, а в тайности, и не из страха перед высшим судом, но только потому, что совесть моя того требовала. Мы с Аполином могли бы спокойно уехать, жить в полном довольстве, жить счастливо, никто никогда и не узнал бы, кем он был, а я его так любила, что все простила бы. Из одной только высшей справедливости я счастье свое загубила, а ведь ты знаешь, что я ни разу в жизни и мухи не обидела, травинки зря не сорвала. И совершила это, не надеясь на то, что меня награда на небе ждет, ибо в небесную жизнь я не верю.
Так она говорила. По лицу ее разлился необыкновенный свет. Величавое, возвышенное выражение было на нем… Я был тронут до глубины души; мысли мои переменились, и я понял ее правоту. Да, она была права! Ведь ей пришлось совершить то самое трудное, на что только способен человек, а поступила она так, потому что нашла это справедливым. Больше, чем она, не сделал никто даже из святых. Она поступила подобно ветхозаветному Аврааму, занесшему нож над своим сыном; подобно Юдифи, убившей врага народа своего. Что ни говори, а Франтина помнила бога и свято исполняла его заветы, хотя бы и своим, языческим способом. А если бы ее в свое время на путь истинный наставили, как выделялась бы она благородством среди жен христианских!
И понял я: ей будут отпущены все грехи за жертву ее великую, принесенную ею втайне, с сердцем своим наедине, и может случиться, что за ее любовь простятся грехи и дорогому ей человеку. Нет, не только поступки имеют цену у бога, но и те мысли, те чувства, которыми они продиктованы, а ее мысли и чувства были чисты, как кристалл.
Я встал со стула и подал ей руку в знак того, что выполню ее просьбу, и сдержал свое слово. Расстались мы с ней друзьями, скажу более — как брат с сестрой, и прежде чем я ушел, она просила простить ее за то, что неласкова была с моей женой, когда та у нее в доме жила, из-за нее и меня избегать стала. Не могла она, глядя на Барушку, избавиться от мысли: не повстречайся мы с ней в лесу, Аполин и теперь был бы жив. И наконец я узнал, кто были эти гномы, о которых у нас столько болтали. Ведь это она продала господам втайне от всех свою усадьбу, а вырученные за нее деньги разделила между теми из наших односельчан, кто более всего пострадал от грабителей. Для того она и осталась жить, не убила себя вместе с женихом и столько еще лет муку-мученическую терпела.
Не прошло и трех дней, а хозяйка усадьбы Квапилов скончалась. Я сразу пошел к ней в дом распорядиться насчет ее погребения и как мог старался возобновить слух, что она все-таки ведьмой была. Много помогло мне высказанное ею перед смертью желание, чтобы никто не глядел на нее, когда она в гробу лежать будет. Люди заключили: стало быть, у покойной на теле какие-то знаки. Теперь я мог без лишних затруднений вынуть ее тело из гроба и отнести, куда она указала. — никто к дому близко не подошел, пока она там была.