Так, значит, бедняжка Барча тоже была сиротой, и не было у нее ни одной родной души на свете. А что, если она вдруг захворает? Кто тогда о ней позаботится?
— Когда я пришла с последних похорон и увидела, что я совсем нищая, мне ничего другого не оставалось, как искать себе какую-нибудь работу, — продолжала она свой рассказ. — Знала, хозяева одну меня ни за что у себя не оставят: им это было невыгодно. Рассчитывали они вновь нанять — мужа и жену, чтобы те дров на зиму заготовили. Долго не могла я найти работы — осенью работников никто не ищет. Пришлось брать то, что само в руки давалось. Одна нищенка, из тех, кому моя покойная мать всегда милостыню подавала, захотела мне помочь и сообщила, что у нее на примете есть одно место. Работа нетрудная, кормить обещают хорошо, да только жить придется вон там — у немцев, к тому же в лесу, на отшибе от всех. Для любой другой, говорила она, было бы там тоскливо, но я в горе и не гонюсь за весельем, а потом она подберет мне место получше — много случалось ей ходить в поисках пропитания, и она хорошо знала окрестные места.
В тот же день привела она меня к старой женщине. Домик ее высоко в горах, под самой вершиной Ештеда, в густом лесу. За деревьями его не видать, кто о нем не знает, ни за что не найдет. Да и то сказать, сколько я там ни живу, никто к нам еще не приходил. Ни одна живая душа мимо не прошла, разве две-три побирушки, да они и так всю землю своими ногами перемерили! Хозяйка моя не немка, она чешка; прежде жгла уголь, но теперь стара стала, да и больна к тому же. По целым дням лежит, работать ей уже не по силам. Оттого-то и обратилась она к нищей, не найдет ли служанки для нее. Но при одном условии: девушка должна быть сиротой, чтобы не бегала в деревню к родным, и парня знакомого не должна иметь — пусть никто не ходит в дом, хозяйке покой нужен. Есть у хозяйки единственный сын, погонщик; дома бывает редко — все при стаде. Не обманула меня нищенка, мне там и в самом деле неплохо. Питание хорошее, работа легкая. Не заставляет меня хозяйка через силу работать и ни разу еще не бранила, однако приветливой ее тоже не назовешь; думается, не любит она никого, и даже самого господа, иначе не была бы такой хмурой. Я не печалюсь, что живу на отшибе и подолгу никого не встречаю, правду сказать — даже рада этому, но когда меня посылают за чем-нибудь в деревню и я вижу там, как счастливы дети, имеющие родителей, я всегда в слезах домой возвращаюсь…
— Говори же! — приказала хозяйка, увидев, что девушка опять готова заплакать. Время шло, а мы все еще не знали, чего она хочет.
— Все было бы хорошо, не стала бы я жаловаться, и все же мне с каждым днем там меньше и меньше нравится, а после сегодняшней ночи и вовсе страшно, — прошептала Барча, вытирая глаза и пугливо озираясь, не слышит ли нас еще кто-нибудь. — Уж и обрадовалась я зато сегодня, когда хозяйка мне утром денег дала, чтобы я ей на ярмарке башмаки купила, как рада была я, что хоть ненадолго из дома отлучусь…
— Да скорее же говори! Ведь ночь скоро. Зачем ты меня ждала и какой совет хочешь получить? Я готова тебе помочь.
— Не сердитесь, ради бога! Ведь у меня просто язык не поворачивается сказать. Когда дослушаете все до конца, сами поймете, почему мне трудно говорить об этом, — сказала Барча и так нежно дотронулась до руки собеседницы, что та не могла на нее сердиться. — Когда я сегодня в полдень на ярмарку шла и об этих делах раздумывала, то решила никому не рассказывать, а потихоньку подыскать себе новое место. «Если не горишь, то не гаси огня», — говаривал мой покойный отец. Припомнила я эти слова, испугалась — а вдруг я когда-нибудь случайно проговорюсь, и если хозяйка узнает, что я наболтала, то отомстят жестоко. Сирота я, никто за меня не заступится, никто бы и не заметил, если бы я вдруг пропала. Но вот услышала, как смело вы сегодня с фонтана речь к народу держали, призывали людей к решимости, уговаривали жить по-братски, помогать друг другу, не оставлять в беде. Сами вы тотчас же показали живой пример братской любви, пошли в ратушу, лицом к лицу встретились со стражниками и с важными господами, выполнили все, что вами задумано было. Тут и я расхрабрилась, сразу весь свой страх позабыла, перестала бояться мести и решила: мне тоже надо быть отважной и заслужить похвалу от хороших людей, буду ждать вас в лесу, откроюсь во всем и поступлю, как вы посоветуете.
Я заметил, что Барча перестала говорить шепотом, теперь она громко, отчетливо каждое слово выговаривала. В ее доверчивых глазах было столько радости, когда она признавалась в своем уважении к моей хозяйке, что та обняла ее и от всей души расцеловала.
— Итак, слушайте, что я вам скажу, и судите, так ли, как надо, дела у нас в доме обстоят, — продолжала она, заметно оживившись. — Вот уже год я у них работаю, а сына хозяйки еще ни разу в лицо не видела и даже не знаю, как его зовут. Мать в разговоре со мною ни разу по имени его не назвала. Домой он приходит обыкновенно ночью; хозяйка, даром что еле ноги передвигает, всегда сама идет дверь ему отворить, только заслышит его свист. А заберется сын в свою каморку — она наверху, под самой крышей, — сидит и ни разу оттуда не выйдет. Лицо всегда белым платком обвязано, только глаза видать, оттого и не знаю я, молодой ли он человек, или уже в летах. Говорила раз старуха, будто испуганные животные нередко зашибают его — только одна ссадина заживет, сейчас же новая появляется, и ведь у нас ни одной стирки не обходится, чтобы она не набросала в корыто тряпок окровавленных. Запрещено мне обед ему в каморку носить. Случается, хозяйка болеет, сама не может, тогда приказывает, чтобы я ему под дверь тарелку поставила. А когда сын должен прийти или он уже в доме — всегда запирает меня в чулан в сенях, утром я даже не смею выйти, пока она меня оттуда не выпустит. Раньше мне казалось, что она боится, а вдруг он захочет жениться на мне, — хоть я для него и бедна и слишком проста, да только теперь совсем другое во всем этом усматриваю. Думается мне, не хочет она, чтобы я узнала его, если где-нибудь повстречаю, по той же причине и имя его от меня скрывает. А когда я вдруг на лестнице перстень нашла, и не такие мысли стали мне в голову приходить. Был этот перстень камнями драгоценными весь усажен, мерцали, как звезды ясные. Не видя в том ничего плохого, я пошла с ним к хозяйке. Она вся позеленела от злости, когда я ей этот перстень подала. Брать его не хотела. «Откуда это здесь? — напустилась на меня. — Это не наша вещь, твоя». Я говорю: «Неоткуда у меня такой дорогой вещи взяться, ведь этот перстень больших денег стоит». А она меня на смех поднимает: «Вот дура неотесанная! Неужели ты не видишь, что этот перстень только позолоченный, а камни — не более как шлифованное стекло? Я бы тебе за него и пяти грошей не дала, пожелай ты его продать! И если не подарил тебе его твой парень, так, верно, этот перстень сыну моему какая-нибудь девчонка влюбленная подарила. Дай сюда, я спрошу сына». Но теперь она глаз с меня не спускает; в самое неподходящее время появляется, работать мешает. Вскоре после того случая утром я в сенях подметала и вдруг вижу целый тюк шелковых платков. Ночью пришел домой ее сын, слышала я, как он под окном свистел, и прежде чем открыть ему, хозяйка закрыла мою дверь на засов. Побоялась я поднять с пола этот тюк и хозяйке его отдать, так и оставила. А когда принесла воду — родник всего в нескольких шагах от нашего дома, тюк уже исчез. Должно быть, они заметили, что его недостает, искали, а потом нашли. Сколько ломала я себе голову из-за этого случая! Ладно, может, перстень и был в самом деле простая подделка, может, подарила его погонщику какая-то его краля, а потом он его на лестнице обронил, — но откуда эти платки? Было их много, все одного и того же цвета, той же величины, из того же тяжелого шелка, сложены были один к одному и туго шнурком перевязаны — такие точно, как я сегодня на ярмарке в больших палатках на прилавке видела.
Мы слушали Барчу с большим вниманием, а потом друг на друга взглянули, и я понял, что одна и та же догадка внезапно осенила нас.
— Могу добавить: сегодня ночью у нас опять приключение было, но только я и сейчас еще не знаю, во сне или наяву я все это видела. Ведь иной раз и сны такие живые бывают… Ну так вот, сплю я и вдруг пронзительный крик слышу. Мигом вскакиваю с постели — видно, старухе моей худо, у нее теперь часто корчи бывают и все что-нибудь болит, — бегу к двери — открыта, и тут опять слышу ее голос, только не внизу, в горнице, где она обычно спала, а наверху, в каморке у сына. Бегу туда — да нет, все же то был сон, а не явь: как я могла забыть, что вход в каморку мне запрещен? И почему мой чуланчик оказался незапертым, если хозяйкин сын дома был? Трудно поверить, чтобы она забыла запереть мою дверь, когда его в дом впускала. Но у самой каморки я вроде бы опамятовалась и не вошла; правда, мне бы это и не удалось — дверь была изнутри на задвижку закрыта; хотела я в замочную скважину поглядеть, что с моей хозяйкой творится, но туда что-то засунуто было. Тут я заметила полоску света из маленькой щелки, почти у самого пола. Встаю на колени, гляжу, и что же! Посреди пола открыт люк. Сын хозяйки, по своему обычаю обвязанный белым платком, вынимает оттуда полными пригоршнями точно такие же перстни, как я тогда на лестнице нашла, потом что-то еще, а потом цепочки, часы, браслеты, серьги. Все это блестит, сверкает! И я поняла: тут настоящий клад. Все это богатство он делит на две равные части и раскладывает в шкатулки, словно в собой унести намеревается или хочет послать куда-то. А старуха стоит над ним, руки заломила, рыдает.
«Что ты задумал? Зачем раскладываешь добро по ящикам?» — снова и снова спрашивает она, но он ничего не отвечает ей и не обращает внимания на ее слезы.
«Ты, верно, уехать хочешь, но куда, на какое время, зачем? Чует мое сердце — вознамерился ты покинуть меня и пренебречь клятвой, которую мне давал. Как ты переменился ко мне: грубо говоришь, грубо ведешь себя со мной. Разве не видишь, что я уже на краю могилы? А ты меня еще толкаешь туда! Я не переживу твою измену!»
Наконец подал голос и он:
«Послушайте, мать, вот уже ровно десять лет — ночь в ночь и день в день — я клятву свою исполняю. Никогда за все это время я ни отдыха, ни покоя себе не давал, совершил достаточно — большего вы и требовать не можете. А теперь я уже не дитя, которое родители частью тела своего считают и думают, что дети обязаны служить им, как, к примеру, рука или нога служат. Теперь я уже вполне самостоятельный человек и хочу жить по-человечески».
«Ты хочешь про мщение забыть и не боишься, что отец твой в гробу перевернется?»
«Если мертвые спокойно лежат в своих гробах только тогда, когда дети жестоко мстят их врагам, то отец может спать спокойно. Я много мстил, ему не придется в гробу переворачиваться».
«А я? Неужто ты думаешь, что я успокоилась? Я, с которой трижды несправедливо поступили, которая страдала за себя, за мужа, за сына? Разве я простила тем, кто вырвал мужа из моих объятий и изувечил его? Ведь он был для меня всего дороже. А разве не отняли они отца у моего сына? И какого отца! Или все это для тебя уже ничего не значит? Вот как ты свою мать любишь!..»
«Не говорите мне о любви, мать! Иначе я напомню, что из вашей любви ко мне получилось! Свою любовь я доказал многолетним послушанием, а в чем проявилась ваша? Что диктовало вам сердце ваше материнское? Может, в том, что вы толкали меня на разбой? Что искали мне сообщников? Что позволили мне руки свои осквернить? Любили ли вы меня любовью материнской? Нет, не сыном был я для вас с тех пор, как умер отец, а всего лишь орудием вашей ненависти к тем, кто мужа у вас отнял».
Старуха рассмеялась язвительно:
«Какой ты храбрец! И вправду мне сыном гордиться надо! Пожалел, бедняжка, что вел себя по-мужски, как я учила, и упрекает за то, что не сделала его сторонником притеснителей наших, холуем убийц отца его».
Мигом поднялся на ноги сын, и встал во весь рост перед матерью.
«Ну нет! Не о чем мне жалеть! Сам хотел я быть тем, кем до этого часа был, и не благодаря вашим наставлениям, а по собственной воле. Как можете вы думать, что стал бы я вас так долго слушаться и с охотой каждое ваше приказание выполнять, если бы не по душе была мне эта тайная война со всем светом, никогда не прекращающаяся драка, жестокое отмщение? Разве не нравилось мне быть тем, кем я был? Да, не сверкала самоцветами корона на моей голове, бриллиантовые звезды на груди моей не горели, не был я помазан на Пражском граде, как король чешский, и все же я был королем, и как еще царствовал! В этих местах я был в десять раз большим владыкой, чем императрица Мария-Терезия. Не ее законы имели силу здесь, в горах, — мои, не их указы исполнялись — мои; я был здесь полноправным хозяином. Да, да, здесь, именно здесь, где были обесславлены мои родители, где они страдали безвинно, стал я властелином. Сотни и сотни людей трепетали при одном только упоминании обо мне, все сердца от страха сжимались. Целая армия отважных людей, заслуживающих в тысячу раз большего уважения, чем полки наемных императорских солдат, слепо следовала моей воле и признавала меня своим главарем, оттого что я превосходил всех силой, смелостью, выдержкой, умом, твердостью характера. Они переносили с покорностью мою власть над ними и верно служили мне.
Но теперь надоела мне власть, я бросил оружие, сломал жезл и распускаю воинов своих. Не буду я больше на зайцев и ласок, волков и лисиц охотиться. Захотелось мне нынче из государя в обычного человека превратиться и начать новую жизнь. Нет, не то я говорю: слугой хочу я стать, слугой прекрасной, дорогой мне женщины, и, желая всем сердцем служить ей, отказываюсь от власти. Не хочу уже быть ни грозным, ни могущественным, но только счастливым, как всякий простой смертный. О, мать, все эти сокровища, в которых по локоть утопают мои руки, — все до последнего готов я отдать за то, чтобы они чистыми стали и я мог бы обнять чистую женщину, не думая при этом: «Не знаешь ты, кто я, оттого и любишь меня, а если бы узнала, с каким отвращением оттолкнула бы и стала бы проклинать нашу любовь до самой могилы». Ведь у меня такое же сердце, как у вас, мать! И я буду любить жену больше, чем самого себя, кроме нее одной, ничто в мире не будет иметь для меня никакой цены, только она — свет в моем окне. Только ради нее, для нее одной хотелось бы мне быть чистым, как солнце на небе, только ради нее, если это принесет ей радость, стану я справедливым, благородным — чтобы могла она гордиться мною. Одна ее улыбка, одно ее ласковое слово вознаградит меня за все! С какой радостью думаю я теперь о нашем будущем! Никогда с самого детства не знал я, что такое радость, но теперь трепещу от счастья. Дайте же мне узнать, что существуют мир, счастье, покой, — они манят меня! Мать, вы были счастливы с отцом моим, так не будьте же суровы ко мне — сыну своему единственному, рожденному от горячо любимого вами человека! Отпустите меня с миром! Но зачем мне идти одному? Идемте вместе; вы проживете остаток дней ваших в довольстве и покое, утешитесь при виде сыновнего счастья.
Я пробуду здесь еще день и ночь, отправлюсь в путь только после полуночи, есть время спокойно все обдумать. Но если вы хотите настоять на своем и остаться здесь, в тайном убежище, укрывшем вас в самое трудное время жизни, тогда я оставляю вам одну из этих шкатулок. Ну, хоть ту, которая ближе к вам, я сложил в нее все самое лучшее».
Тут старуха упала в корчах на стул — казалось, сейчас она богу душу отдаст; однако отошла и как закричит страшным голосом:
«Прочь отсюда! Но помни — если уйдешь, ты мне больше не сын! Не смей оставлять мне этот хлам! Все равно тут же в пропасть брошу, пусть всякая память о тебе из моего дома исчезнет. Живи как знатный господин, води дружбу с теми, кто твоего отца убил, но вот тебе мое напутствие: ты все потеряешь, тем же путем, как и приобрел. Это исполнится, непременно исполнится!. Во время своих отлучек ты, конечно, попался в сети какой-то хитрой бабенке и теперь из-за нее готов мать свою на произвол судьбы бросить… Но погоди, ты еще от нее наплачешься! Не думаешь ли, что я из-за этих безделушек тебя на разбой посылала? Нет, не о наживе тогда я думала, и если радовалась, то не самим вещам, которые ты домой, приносил, а тому, как они тебе достались. Тебе, конечно, случалось видеть, как перебираю я драгоценности, забавляюсь ими, но знай — в эти минуты я живо представляла себе слезы их бывших владельцев, ужас, когда им приходилось лишаться нажитого добра. Золото звенело у меня в руках, а мне казалось, я слышу испуганные крики людей, на которых вы напали; сияние жемчужных нитей заставляло вспомнить реки слез, пролитых по воле твоей; гранаты алели, как кровавые раны, нанесенные рукой сына в сердца палачей отца его!..»
Не могла я больше слушать. В ужасе отпрянула от двери и очнулась только на своем топчане. Я и раньше подозревала, что погонщик берет все, что плохо лежит, лишь бы потешить старую, больную мать. Пыталась оправдывать его поступки, не желая плохо думать о своих хозяевах, у которых нашла приют и кусок хлеба, оставшись без родителей. Теперь, выходит, если этот разговор я слышала не во сне, погонщик не просто нечестный человек, но и того хуже — разбойник!
Ради всего святого, прошу вас, не оставляйте меня, посоветуйте, как быть, помогите! Не хочу я возвращаться в логово злодейское! Помогите найти кров и службу, чтобы не пришлось погибнуть от голода и нужды. Я еще молода, мне хочется жить, но жить по-христиански, чтобы не стыдились за меня мои покойные родители перед лицом господа.
Барча переводила испуганный взгляд с хозяйки на меня, а с меня на хозяйку, слезы ручьями лились у нее из глаз, руки, сложенные как для молитвы, она к хозяйке протягивала. Если прежде она мне только нравилась, то теперь я почувствовал глубокое уважение к ней: она мыслила так, как я, была чистой, верующей. Ну нет, порядочной девушке ни в коем случае не следует возвращаться в страшный лесной дом к жестокосердной матери атамана разбойников!