Вместо ответа я показал на дерево, она кивнула, выражая согласие, и, не говоря больше ни слова, я взобрался на него с проворством белки, охватил внизу одной рукой ствол и мигом очутился на самой макушке. Качнул ее в сторону, пригнул к крыше, схватился за желоб и заглянул в окно.
Одного взгляда хватило, чтобы убедиться, что разбойник все еще дома; можно бы уже спускаться вниз, только мне не хотелось — трудно было от такого зрелища оторваться. Я сказал себе: «То, что ты здесь видишь, никогда больше не увидишь, сколько бы ни жил на свете; поэтому смотри и запоминай, будешь людям рассказывать, какой имеет вид разбойничье логово». И я остался висеть между небом и землей, крепко держась за желоб.
Внимательно оглядел каморку: она была чистенькой, каждая вещь на своем месте — и не подумаешь, что здесь живет человек необузданных страстей. Посредине стол, на нем две большие шкатулки из темного дерева; за столом, закрыв лицо руками, сидит разбойник. Можно было подумать, он спит или думу какую думает, а вернее всего, погружен в мечты о той, которую так сильно любит и с нетерпением ждет, когда она его женой станет. Ведь из-за ее приятной улыбки и ласковых слов он отрекался от власти почти королевской! А может быть, недоброе предчувствие его томило, может, понимал, что расплата неизбежна и теперь об этом сокрушался?
Долго глядел я на него, надеясь, что он отнимет руки от лица и я его сразу узнаю; но он даже не шелохнулся. Да мне и не удалось бы увидеть его лица, если бы он даже голову поднял — и теперь, ночью, находясь в глубине леса, он все-таки завязал лицо белым платком. Да уж, в осторожности ему нельзя было отказать! И если он всегда и неизменно так поступал, то не приходилось удивляться, что сами разбойники не знали его в лицо, думая, не призрак ли это. Сложения он был крепкого, красивого, совсем еще молодой человек. Я хотел уже выпустить желоб из рук и в последний раз окинул взглядом стол, на котором, кроме шкатулок, было много различных предметов, и вдруг увидел такое, что чуть с дерева не свалился.
Рядом с оружием, с целой грудой ключей, наверняка поддельных, на столе лежала одежда, — может быть, разбойник что-то хотел себе на дорогу выбрать, а может быть, уже выбрал, — и, боже ты мой, что я тут увидел! И сейчас еще не могу понять, как я не выпустил из рук ствол, не сорвался с желоба и не полетел вниз! Не помню, как очутился на земле… Ведь на столе я увидел шляпу пана Аполина! Да, я не ошибался! Среди украшавших ее перьев виднелся тот самый букетик базилика, который хозяйка на моих глазах вчера ему за золотой галун засунула… Боже ты мой! Так, значит, не зря боялась она отпускать его, не напрасно с ума сходила! Точно предчувствовала, что разбойники все же нападут на него, как только он выйдет от нас… Они раздели его… А может быть, и что худшее с ним сделали… Хорошо еще, если он добровольно отдал им все, что у него с собой было, а что, если не отдал?..
Хозяйка, изо всех сил тормошила меня, требуя, чтобы я опомнился и сказал ей, что́ наверху такое страшное видел, — ведь я слова промолвить был не в состоянии. Но, видя, что от меня ничего не добьешься, она перестала задавать вопросы, которые в сердцах мне на ухо шептала, и быстро влезла на дерево, надеясь собственными глазами увидеть, что там такое — не убивает ли уж разбойник кого-нибудь? Как ветерок, прошелестела она в ветвях и, прежде чем я спохватился остановить ее, повисла над палисадником, держась за желоб.
Я даже глаза зажмурил: вот-вот она мне на голову свалится. Я просто и не представлял себе, что будет с ней, когда она увидит шляпу милого в разбойничьем жилище. Мысленно я уже видел, как она разбилась насмерть, слышал ее предсмертный стон и вместе с тем тяжелые и шаги приближавшегося к нам разбойника… Но тут кто-то невидимый схватил меня за руку ледяной рукой, которая вместе с тем жгла, как раскаленное железо; руку мою изо всех сил, словно клещами, сжимали, а меня самою все дальше и дальше с большой силой от живой изгороди оттаскивали — хочешь не хочешь, я должен был подчиниться, и не только идти, но бежать, бежать быстро. Святый боже, что же это такое? Значит, правда все то, над чем отец мой смеялся и считал пустыми баснями? Не водится ли между небом и землей таинственная невидимая нечисть — души умерших, духи гор, рек и деревьев, приобретающие ночью власть над людьми?
Вскоре я уже не бежал, а летел, уносимый той же неведомой мне силой, летел как безумный. И впрямь, какой-то дух овладел мною и надумал зло причинить; от страха мне стало казаться, что я и сам в духа превратился: как бы иначе без всякой передышки, без малейшей задержки пронесся я над множеством скользких корней, поваленных деревьев? И как это сумел я с легкостью из лесной чащи выбраться, преодолеть овраги, болота? Да не будь здесь нечистой силы, я бы уже сто раз имел случай остаться без глаз, поскользнуться, упасть, сломать себе ногу, разбить голову! Ни на миг не разжались ужасные клещи, сжимавшие мою руку; они жгли ее огнем и вместе с тем были как лед холодные. Я не делал попытки освободиться, да мне бы это и не удалось. Даже в голову не приходило вступать в единоборство с духом, который тащил меня через весь лес. Неожиданное приключение настолько ошарашило меня, что я начисто позабыл все заклинания, все до одной молитвы; где там было думать о каком-нибудь сопротивлении и борьбе?..
Наконец клещи разжались, отпустили мою руку; теперь я мог остановиться и дух перевести. Силы были на исходе; каждая жилка дрожала, готовая лопнуть; казалось, еще миг, и хлынет струей кровь, заливая мозг и сердце. Но только мне опять было суждено ужас пережить — все члены вмиг словно льдом сковало. Во мраке мертвенно-тихой ночи вдруг что-то сверкнуло передо мной, и сразу три блестящих предмета, острые как бритва, пронизывающие до мозга костей, грозящие смертью, нацелились мне прямо в грудь. Кружилась голова, но все-таки я заметил, что это нож и два глаза, такие же острые и опасные, как нож. Я вскрикнул, отшатнулся и отвернул лицо, лишь бы не видеть их сверкания, но куда бы ни взглянул, они уже были там, и все начиналось сначала. Но все-таки разум взял верх — я выпрямился во весь рост и бросился навстречу сверкавшим предметам, желая наконец узнать, кто мне угрожает, кто меня так безжалостно преследует? Раз уж мне все равно суждено этой ночью погибнуть, то по крайней мере я не позволю нечистой силе даром убить себя и уж во всяком случае дорого свою жизнь продам.
Я схватился за нож и за руку, которая его держала, не отпускаю ее, не даю ей вырваться… Но тут я вроде узнал, где нахожусь и кто рядом со мной… И что же? При свете звезд, таком тусклом из-за деревьев, я увидел, что стою на том самом месте, где мы с хозяйкой нынче днем отдыхали и о высоких предметах беседу вели, я держу ее за правую руку, в которой сверкает один из грозивших мне клинков, а два другие клинка — это ее глаза, они тоже грозят мне…
— Что с вами? — вскричал я, силясь отобрать у нее оружие. — Неужто от испуга у вас в голове помутилось и вы приняли меня за одного из тех, кто вашего жениха убил? Возьмите себя в руки, не поддавайтесь горю — ведь вы об его участи пока ничего точно не знаете. Зачем сразу думать, что он убит, если шляпу его у разбойника видели? Ведь не далее как вчера он говорил, с какой охотой отдает лесным людям все, что они только не потребуют, — для него это то же, что налог господам платить. Видать, он и теперь так поступил. Набросились они на него, все им отдал. И, верно, сейчас, когда вы задумали пролить кровь ни в чем не повинного человека, надеясь отомстить за гибель жениха, он уже в пути, спешит навстречу вам. Идемте лучше домой, бог с ним, с разбойником! Поздно, полночь уже на дворе. Ведь вы сговорились встретиться перед ранней обедней, так, значит, сейчас самое время воротиться домой, если не хотите, чтобы он зря волновался.
В ответ из груди ее вырвался крик, этот крик я и по сей день слышу, до самой смерти слышать буду. Не больно-то я речист, не грамотей и не священник, не могу описать, что в нем выразилось и как именно выразилось; но по рассуждению моему не только людские сердца должен был он пронзить, семью мечами каждое, но и землю саму и высокое небо над нами, он должен был отозваться во всех пропастях, все звезды дрожать заставить. Страшен был этот крик! Скорбь, отчаяние слышались в нем, и вместе с тем такое ликование, такая дикая радость, что слезы, как горох, невольно посыпались у меня из глаз. Беды людские, горе, печаль, разочарование в жизни, обманутые надежды, мучительная борьба, которая беспрестанно терзает человеческую душу, никчемность и пустота нашей жизни — все мне вспомнилось, причем неизвестно, как и почему, Тогда впервые за всю жизнь я на бога посетовал, зачем он столько испытаний нам ниспослал. И не могу сказать, чтобы я сильно корил себя за подобные мысли.
Хозяйка умолкла; она покачнулась и упала. Лежала она в сырой траве, на холодной земле без движения, без признаков жизни. Когда я, склонившись над ней, просил, чтобы она мужалась, — ведь нам пора домой, там убедимся мы, что жених ее в добром здравии находится, — я даже дыхания ее не слышал.
Наконец она поднялась, теперь мы стояли с ней лицом к лицу. Опять сверкнули ее глаза, но они не грозили, а глядели на меня испытующе; потом она мне руку подала — горячая была, как огонь, и вместе с тем холод в ней ощущался. Франтина ничего не сказала, но по тому, как она держалась, как руку мою сжимала, я видел, что она прощения у меня просит… Ей-богу, напрасно ругала она себя! Лихорадило ее, когда мы с ней по лесу бежали, лихорадило сильнее, чем даже при тифе бывает. Ну а какой же разумный человек станет на больную сердиться?
Так ничего и не сказав, хозяйка повернулась и твердой походкой пошла вперед. Она решила идти домой не тем путем, как всегда, а напрямик, через поле и луг. Ей надо было спешить: когда мы вышли из леса, небо над горами уже посветлело, предвещая наступление утра.
Но, подойдя к воротам, она вдруг стала как вкопанная. В горнице горел свет, нас ждали — ведь никто и понятия не имел, куда и зачем мы с ней ходили, думали, может, с хозяйкой какая беда приключилась? Они уже слышали от ехавших с ярмарки мимо нашего дома людей, что на ярмарке произошло, и боялись, не послали ли господа советники ей вдогонку солдат, и не арестовали ли ее.
— Иди вперед, — проговорила она почти беззвучно, — вели погасить свет. Я не хочу никого видеть, и пусть меня тоже никто не видит.
Я сделал все, как она велела: успокоил домашних и объяснил наше позднее возвращение тем, что хозяйка скверно почувствовала себя после всех тех волнений, которые пришлось ей пережить в Осечно: она долго отдыхала в лесу и теперь нуждается в тишине и покое, чтобы, как положено, к венцу приготовиться. Я, разумеется, ничего не сказал о терзавших меня сомнениях. А будет ли свадьба? Как страстно мечтала она об этом дне! Каждый год собиралась отмечать его, и не только как самый счастливый день ее жизни, но как счастливейший из всех дней, которые когда-либо случилось смертному пережить…
Я был уверен, что папа Аполина нет больше в живых. Ведь у него могли отобрать все дорогие вещи, все деньги, а потом отпустить. Однако там оказалась и шляпа его поношенная, а какая в ней корысть?!
Словно тень проскользнула хозяйка в темный теперь дом и заперлась у себя в горнице. Я не пошел спать — остался в людской — все равно мне было не уснуть. Стоял возле окна, прижавшись горячим лбом к холодному, затуманенному стеклу.
«Что-то будет с нами завтра в это время? — не переставал я себя спрашивать. — Будем ли, как сегодня, бодрствовать — она наверху, в слезах, а я здесь, внизу, в отчаянии от ее слез, или же она благополучно поедет в Прагу вместе со своим горячо любимым мужем, а я буду сладко спать, позабыв все наши сегодняшние страхи и приключения и даже встречусь с Барушкой?»
Хотел я думать о Барушке, только о ней одной, чтобы ничто другое в голову не лезло, да не удавалось; мысли мои были хозяйкой полны: думал да гадал, что ее ожидает. Увидит ли она когда еще своего Аполина?..
Вдруг в саду прямо передо мной вспыхнула трава. Это первый луч солнца, все еще медлившего в глубине гор, проскользнул между двумя вершинами, и море золотых капель росы засверкало. А там, в горах, еще клубилась ночная мгла, словно волны по морю ходили. И сразу же рядом с первым лучом заиграл другой… Недолго, всего один короткий миг горели они перед моим ослепленным взором; но вот на них пала тень, их поглотила печальная мгла бледного утра, и взору представилась погруженная в сон местность… Дурное это было предзнаменование: едва солнце вышло, сразу и спряталось!
В тот миг, когда было светло и ясно, я увидел на дороге хозяйку — блистая красотой и богатым нарядом, поднималась она в гору. Одета была полувдовой-полуневестой: белая юбка из дамаста, черный бархатный корсаж, на котором дукаты и талеры золотом сверкали. Труден был ей этот путь. Если бы мог кто-нибудь вместо нее его совершить и взять на свои плечи хотя бы половину того, что ей пережить предстояло! Верно, не раз оступилась она, не раз тяжело вздохнула, прежде чем на место пришла. С каким, должно быть, волнением прислушивалась она к доносившимся до нее звукам, смотрела и слушала: не шелохнется ли ветка, пыталась шаги милого, голос его расслышать; сколько раз она обманулась, сколько раз падала, заливаясь слезами, бежала дальше и дальше с отчаянием в душе, а вновь просыпалась в ней надежда…
В мыслях своих я сопровождал ее на всем ее пути, — каждый камень и каждый куст были известны. Я знал, где остановилась она отдохнуть, куда села, на что оперлась. Все время видел я ее перед собой, и у меня тоже перехватило дыхание, ноги подкашивались.
У нас было решено: прежде чем жених и невеста вернутся из костела, я подготовлю в путь их коляску, привяжу, как полагается, мешки и узлы, запрягу лошадей — молодые хотели сейчас же ехать, но теперь я не мог отойти от окна, куда уж там делом заниматься! Решил я — еще успею. Как только увижу, что они идут, тогда и потороплюсь: ведь на радостях у меня крылья вырастут, дело закипит в руках.
Прошло немного времени, а я глядел в окно уже не один. Стали соседи к нам собираться; хотели они проститься со своей старостихой, поблагодарить ее за все и еще раз просить пана Аполина, чтобы, нагулявшись в Праге, он вспомнил бы нас и воротился, а мы их с радостью встретим. Горница и весь двор наполнялись все новыми и новыми гостями. Мне, управителю, следовало угостить их пивом, обнести пирогами, которые уже поспели. Ведь еще вчера, прежде чем ехать на ярмарку хозяйка распорядилась, чем и как угощать наших односельчан и какой сверток должен я вручить каждому для детей, но теперь я обо всем этом совершенно забыл. С тоской глядел я на каменистую тропу, которая вела от нас в Светлую, а из Светлой, петляя, спускалась к нам в долину, то пропадала среди деревьев, то вновь отчетливо белела, — однако никого на ней не было видно.
Стали соседи спрашивать, на что я смотрю, почему не отхожу от окна? Все уже заметили, что я какой-то неспокойный, и стали приставать с расспросами, но так как я ничего не отвечал, все еще не спуская испуганных глаз с тропы, они решили: у нас что-то случилось, и тоже стали с беспокойством смотреть в окно.
Внезапно я вскрикнул: на тропинке кто-то показался — это они!.. Но стоило мне вглядеться пристальнее, и, не говоря ни слова, я отшатнулся от окна и упал на стул. Нет, не двое шли в нашу деревню, а всего-навсего один человек, и я узнал в нем пономаря. Он вошел в горницу и спросил:
— А где жених и невеста? Почему они опаздывают? Священник ждет их в костеле уже целый час…