О люди! Что сделать, лишь бы поняли вы, какого презрения достойны за глупость и подлость вашу? Ведь нет такого бранного слова, которым нельзя было бы вас назвать и которого не были бы достойны! И я считаю: быть лесным грабителем, то есть откровенно признаваться в том, что являешься врагом каждого и видишь в нем только необходимую себе добычу, не искать для себя благопристойной маски, не прятаться за пышными титулами, напротив, открыто гордиться своими делами и не скрывать, что нет для тебя ничего святого или достойного уважения, всем пренебрегать, быть готовым все уничтожить, поскольку весь этот мир гроша ломаного не стоит, — в уничтожении, истреблении и преследованиях свое единственное счастье находить, знать, что тебя за это ждет, и с насмешкой смотреть в лица судьям своим — таким человеком, по-моему, быть гораздо порядочнее. По крайней мере нет в нем ни лжи, ни притворства, ни лицемерия, ни трусости, ни другой мерзости, как в тех, кто повсюду прославлен, осыпан золотом и почестями!
Догадывались мы, о чем вспоминает пан Аполин и почему ненавидит он людей, а господ в особенности. Хозяйка просто обмирала, видя его в таком волнении, однако ей не удавалось найти нужных слов, чтобы успокоить его; тут ей на помощь пришел наш старший работник. Человек рассудительный, он сделал попытку задобрить пана Аполина.
— Да, все так и есть, как вы говорите, пан Аполин, — согласился он. — Нынешние люди ничего не стоят: что пан, то и Ян — одинаковы, и думается мне, самых больших грабителей следовало бы не в лесу искать. А что до лесных людей — думаю, не одному уже опостылело их ремесло. Только назад ходу нет. Присягнули они на верность своему главарю, теперь хочешь не хочешь повинуйся. Верно?
Пан Аполин пристально посмотрел на работника, затем окинул его внимательным взглядом с головы до ног, — казалось, хотел в самую глубину души его заглянуть. Но тот не заметил ничего, а если заметил, не придал этому никакого значения и продолжал с прежним добродушием:
— Вот вы, пан Аполин, хорошо наши леса знаете, с грабителями ночными не раз встречались, верно и об их главаре куда больше, чем мы, слыхали, притом во всех подробностях. Правда ли, что он чужеземец? Так по крайней мере хозяйка наша говорит — думается ей, что уроженец этих мест не стал бы кровь земляков своих проливать. И неужто это правда, что никому он не известен, даже из его шайки никто еще лица его не видел и никто не знает, какой у него на самом деле голос?
Пан Аполин сел за стол, подпер голову рукой.
— Да, я тоже об этом слыхал, — коротко отвечал он и вновь пронзил говорившего испытующим взором.
— Кто он такой? Что его заставило на этот путь вступить? Неужто ни разу при вас о том не говорили? Ведь есть же, наверное, люди, которым что-то известно? — продолжал допытываться работник. — Видать, он и вправду королевского рода и мстит за то, что его престола лишили.
Сверкнула молния, осветив горницу белым светом, и все увидели, что лицо пана Аполина мертвенной бледностью покрылось — но, может, это от молнии?
— Да, все в один голос твердят, что он мстит кому-то, — хмуро отвечал он. — И я на этот счет того же мнения придерживаюсь. Однако не думаю, чтобы он коронованной особой был. Более склонен верить тому, что от одного знакомого лесника слыхал, у которого случилось мне раз заночевать в такую же вот непогоду.
Пан Аполин умолк. Было видно, что у него нет желания продолжать этот разговор, но мы не оставляли его в покое, хозяйка в том числе.
— Говорил мне лесник, — продолжал он с явной неохотой, — что отец его был солдат, а в том полку, где он служил, офицеры страшно над рядовыми измывались. Терпели, терпели солдаты, но когда терпеть не стало больше сил, они послали его ходоком к офицерам, чтобы он постарался умилостивить их. Обещали, что во веки веков будут ему благодарны. Но как только он обратился к офицерам от имени своих товарищей, его сразу же в тюрьму бросили… пыткам подвергли как смутьяна… А те, кто послал его, от него отреклись…
Пан Аполин с места вскочил; не таким ли испепеляющим был взгляд главаря лесных разбойников из-под его белой маски, как взгляд жениха нашей хозяйки в ту минуту?
— Говорят, что взяли его на военную службу женатого, уже и сына имел, — добавил он, но голос его хриплый сделался. — И тогда сын дал клятву матери, что он отомстит за отца, будет поступать с людьми точно так же, как они с его отцом поступили: ни днем, ни ночью не даст им покоя, травить их станет, будто диких зверей, сна и покоя лишит, не только имущества, но и жизни врагов своих не пощадит, а самой большой радостью для него будет — слышать, как они жалуются, стонут, о пощаде и сострадании молят, плачут — как стонал, молил и плакал отец его…
Подобное страшному вскрику рыдание вырвалось из груди пана Аполина. Хозяйка тотчас поднялась с лавки и бросилась к нему.
Но он не притянул ее к себе, как обычно, а остался стоять, и вид его был грозен.
— Не смей заступаться за тех, кого он карает! — вскричал пан Аполин. Такая угроза слышалась в его голосе, что даже раскаты грома были не страшнее, а пламя очей его пугало больше, чем сверкание молний. Гнев этого человека был велик, он даже разгул стихий подавлял. — Не смей извинять поступки людей их слабостью! Ведь именно слабость человеческая является причиной того, что мир к упадку идет. Основы его уже давно прогнили, и недалек тот час, когда он весь в одно большое болото превратится. Погляди вокруг, простых людей у нас тысячи, куда там тысячи! — сотни тысяч, а тех, кто их угнетает, всего-навсего маленькая кучка, несколько сотен человек. И не будь народ стадом безгласных рабов, преклоняющихся в мерзости своей перед силой, богатством, самодурством и позволивших до такой степени ослепить себя мишурным блеском этих трех идолов, что о своем человеческом достоинстве они совершенно забыли, разве нельзя было бы давно уже собраться с силами, сбросить с себя гнусную власть господ и поклоняться разуму, но не силе? Да нет — куда им! Скажи, ну разве не заслуживает весь этот сброд, который словно в насмешку людьми зовется, чтобы его и дальше угнетали, унижали, грабили, чтобы терзали его и важные господа и разбойники лесные, и все это, когда с него и взять-то уже нечего! Ну разве не заслуживают они, эти потомки трусов и предателей, которые продолжают бесславный путь своих отцов, чтобы их с корнем вырвали, поступили бы с ними так же, как сами они поступают с куколем и чертополохом? И если ты хочешь, чтобы поля твои цвели, пожелай мстителю удачи и не осуждай его в сердце своем — это будет истинная справедливость!
Пан Аполин упал на стул; он почти лишился сил от волнения, вызванного рассказом об участи главаря лесных людей, участи, столь похожей на его собственную. Хозяйка могла теперь не удивляться тому, что он добровольно им дань платит, — ведь он не только не осуждал их, но скорее оправдывал, считая, что они справедливо обирают тех, кто нанес обиду его родителям, трусливо их предал.
Не следовало, разумеется, хвалить пана Аполина за подобные чувства, но понять его мог каждый, кто видел, сколь мучительно переживал он участь своих родителей, и нельзя было не жалеть его. Я тоже почувствовал куда большее расположение к нему, чем прежде, и горячо желал, чтобы любовь Франтины была ему наградой за все страдания.
Хозяйка упала перед ним на колени, умоляя простить ее, — ведь он разволновался по ее вине. Но пан Аполин еще долго не мог прийти в себя, а когда наконец успокоился и увидел плачущую в отчаянии невесту, тоже стал просить прощения — он, мол, свое горькое детство вспомнил и поддался власти воспоминаний. Отирая пот с бледного лба, он просил извинить его, если сказал что-либо неподходящее и кого-либо обидел. Порешили тогда они с хозяйкой, что никогда больше не будут говорить о лесных людях и сегодня вспоминали о них в последний раз.
Буря утихла, пан Аполин снова стал собираться в путь. По обычаю своему хозяйка прикрепила к его богато украшенной перьями шляпе букетик базилика, но на сей раз со слезами.
А причина была та, что жених ее надумал теперь же отправиться куда-то на самую границу, где, он уверял, за одним купцом крупный долг оставался: он продавал тому рубленый лес, а тот сбывал его морякам на мачты для судов. Купец обещал выслать ему вырученные деньги, но до сих пор не выслал. И будет лучше всего, если он теперь же и получит этот долг, чтобы дело не затянулось и не пришлось бы им тут засидеться. Ведь после того, как перед ним опять все прошлое встало, эти места ему и вовсе опротивели.
Не смела хозяйка жениху перечить, ибо грозовая туча и сейчас еще лоб его омрачала, а на лице желваки ходуном ходили. По ее виду можно было подумать — она довольна, что они на целый день расстаются и он придет к ней только утром перед самым венчанием. Но я понимал, как грустно ей, что забыл он прежний их уговор. Ведь завтра в Осечне ярмарка, и они хотели туда вместе поехать, чтобы запастись всем необходимым в дорогу. Думала она, конечно, покрасоваться на людях с таким пригожим женихом и даже немного похвастать им. Пан Аполин строго требовал от невесты, чтобы у нее все до последней иголки было припасено и собрано в дорогу, иначе, если станет она вспоминать о том да о сем в последнюю минуту, как это у женщин бывает, отъезд их задержится. Они решили пойти в костел вдвоем, без свидетелей, и сразу же после венчания, не мешкая ни минуты, сесть в экипаж и выехать в Прагу. Свадьбу играть не собирались; дома всем вместо музыки и свадебного пира полагались подарки, а деньги, сколько их требовалось для угощения друзей и знакомых, было решено раздать нищим.
И все-таки лицо невесты прояснилось. Пожелав ей в последний раз доброй ночи, жених просил, чтобы утром перед венчанием она не сидела бы дома, а вышла ему навстречу и подождала его немного на холме под сосной, где образ святой Анны; он прямо туда и пойдет с немецкой границы, и тогда они вместе отправятся в Светлую в костел.
На другой день я не видел хозяйки до самого обеда. Сказали, что она свадебным нарядом занята. Служанки наговориться о нем досыта не могли: такой богатый, огромных денег стоит, а уж к лицу ей! Однако сразу после обеда она велела запрягать, а мне — ехать с ней на ярмарку.
Когда я сел в бричку, состояние духа у меня было самое удрученное. Из головы не выходила мысль о том, что это, наверное, последняя совместная наша поездка; видел я, что разлука будет для меня вовсе не радостной. Братское расположение к ней переполняло мое сердце и рвалось наружу, подавляя все прочие чувства и рассуждения. Но стоило только один раз на нее взглянуть, опять досада брала. Разодетая, она восседала рядом со мной, точно королева. Ее нисколько не занимала окружающая нас природа, освеженная вчерашней грозой: зелень лугов отливала золотом, цветы пестрели множеством красок, ели и березы, стоявшие вдоль дороги, выглядели так, словно их хорошо причесали гребнем, переполненные ночным дождем ручьи еще не вошли в свои русла, и куда ни глянь — повсюду виднелись небольшие серебряные пруды, где купались, весело щебеча, птицы. Неужели не грустно ей, что она в последний раз по этой дороге едет и, может быть, никогда уже не увидит всего того, что сейчас радостно улыбается ей! А ведь завтра в это же самое время она будет далеко отсюда. Кто знает, где были в ту минуту ее мысли! С мечтательным выражением во взоре глядела она вдаль, улыбалась и — можно было с уверенностью сказать — видела там своего Аполина, нетерпеливо раскрывавшего навстречу ей объятия… Я считал ее всегда милосердной, ласковой, казалось, сердце ее широко открыто для всех людей и для всех тварей земных, дерево — и то она боялась обидеть, и что же теперь? Снова и снова убеждался я, как мало в ней доброты — ведь все чувства свои излила она на одного-единственного мужчину, ни на что другое не осталось!..
Наконец мы попали в Осечно на рыночную площадь. Народу — не протолкнуться, трудно было разговаривать — такой шум стоял. Все потом говорили, что подобной ярмарки не упомнить. Покупателей и продавцов видимо-невидимо. Не бывало еще близ каменного фонтана на площади таких больших торговых рядов, сплошь составленных из палаток; продавали свои изделия башмачники, гончары, замочники, шорники, портные, чулочники и столяры, не приходилось мне еще такими прекрасными вещами любоваться, а ведь я бывал на каждой ярмарке.
Как только мы объявились у лавок, шум тотчас затих. Все знали красивую Франтину с Ештеда, уважали ее за приветливость, с ней здоровались и просили, чтобы она товары у них покупала. Многим было известно, что она выходит замуж и уезжает отсюда, — одни выражали сожаление, а другие желали ей счастья в замужестве.
Хозяйке вся эта суета была неприятна, хоть прежде она очень любила ярмарку. Не пускалась ни в какие разговоры, не торгуясь, платила за товары ту цену, которую назначали, — спешила домой. Я просто не успевал относить купленные ею вещи в нашу бричку, которую мы оставили у большого пруда, там, где все прибывшие из наших мест обычно входят в город. Вавилонское столпотворение на площади было, кучеру требовалось немало усилий, чтобы удержать на месте лошадь. Было слышно, как торговались и ссорились, как кричали бабы, не просто расхваливавшие, но до небес превозносившие сушеные фрукты, свежепросоленные огурчики, жареную требуху, кровяные колбасы, пирожки; блеяли козы и мычали коровы в ожидании покупателей, скрипела волынка, гудели цимбалы, жалобно стенали скрипки и арфы, пели бродячие музыканты, все разом показывавшие свое искусство у дверей трактира. Словом, можно было подумать, что Судный день уже наступил.
Только успел я доложить хозяйке, что в нашу бричку уже и листа бумага больше не всунешь, а сесть нам двоим и вовсе некуда и что возницу я послал вперед, нам же придется идти домой пешком, — по всей площади вдруг пронесся страшный вопль. У меня прямо волосы на голове дыбом встали. Долго мы без движения стояли, оба бледные, никто не знал, в чем дело: совершено ли убийство, или возник пожар? С каждой минутой приближались выкрики — выкрики бешеные, дикие. Множество осипших от злости голосов беспрестанно повторяло: «Проклятые вайскуфры![14] Бейте их насмерть, убивайте их!» Губы кричавших злобно кривились, а руки хватали железный локоть[15], безмен, чугунные гири, всевозможные деревянные мерки и грозили кому-то. Наконец это скопище людей, клокочущее нетерпеливой мстительностью, расступилось. Посреди образовавшейся таким образом улицы показался клубок схватившихся между собой людей: четыре дюжих мужика, по-видимому это были покупатели, вцепились в каких-то тощих парнишек, по двое в каждого; одежда на тех была порвана в клочья, а тела и лица представляли собой одну сплошную рану. Пленники отчаянно сопротивлялись, брыкались, кусали, где только возможно. Но толку все равно было мало, их волокли от одной лавки к другой, и каждый торговец, размахнувшись изо всех сил, бил их своим орудием по чему попало. А зрители орали во все горло: «Еще, еще наддай! Бей до смерти проклятых вайскуфров! Порядочные люди из-за них покоя не знают!»
[14] Всеми доступными мне средствами, правда напрасно, старалась я узнать, существует ли чешское наименование для этих людей… По-видимому, привилегии вайскуфров опирались на какой-то указ военного времени, за давностью совершенно позабытый. (Прим. автора.)
[15] Локоть — старинная мера длины.