— С той поры, как пришлось мне бежать отсюда вместе с моими несчастными родителями, не было ни одного дня, чтобы я о тебе тысячу раз не вспоминал!..
— И когда бы я тебя в глубине души своей без конца не оплакивала!
— До самой смерти буду несчастен, зачем судьба разлучила нас и не было тебя со мной!
— Не жалей о том, что прошло, — ведь у нас еще вся жизнь впереди.
— Как не жалеть, я уверен, что с тобой был бы совсем другим человеком! Для других я хорош, может быть, даже слишком хорош, но тебя, Франтина, я недостоин!
— Какой бы ты ни был — в тебе одном вся моя отрада, одним тобой буду я дышать до своей последней минуты!
— Скажи, когда мы поженимся и уедем отсюда?
— Поженимся, когда ты только пожелаешь. Но отчего бы нам не остаться здесь? Дом этот, усадьба — все мое, ты будешь хозяином.
— Нет, мы ни за что не останемся в горах! Мне здесь тяжко, не мило все; не хочу, чтобы и ты тут дальше жила. Твое место не здесь, совсем другая жизнь ожидает тебя, не пристало тебе прозябать среди глупцов. Удивительно, как могла ты здесь выдержать? Ты пропадаешь, гибнешь; тебе непременно надо посмотреть мир, ведь ты и понятия о нем не имеешь, но со мной увидишь все, все — мы еще будем счастливы! Богат я, Франтина, куда богаче, чем ты думаешь, и все, что только есть у меня, с этого дня принадлежит тебе одной. Играй моими сокровищами, трать мое богатство, делай с ним все, что тебе только вздумается, ты полноправная госпожа… А заодно и мною владей, жизнь моя в твоих руках, поступай с ней как хочешь, не бойся, прерви ее, если такова воля твоя.
— К чему говорить о богатстве, о сокровищах, когда я обнимаю тебя? Все это мне нужно так же, как и тебе моя усадьба. Я пойду за тобой, куда ты только хочешь, хоть в пустыню, и скажу, что попала в рай, пусть даже не будет там огня, чтобы обогреться, воды, чтобы жажду утолить, пищи, чтобы насытиться.
— Как только мог я без тебя жить на свете!
— Сумела я пережить свою потерю один раз, но если бы ты снова покинул меня, я бы уже и часа разлуки не вынесла!
Восклицания, вздохи, клятвы…
Глаза у обоих ярко горели, и нельзя было не заметить, что оба целиком охвачены любовным пожаром. Когда же они — в который раз! — обнялись, мне показалось, будто я настоящее пламя вижу. Не эту ли грозу хозяйка сегодня в воздухе ощущала!
Растревожило меня это зрелище. Я почувствовал, что больше не в силах тут оставаться, собрался с духом, вышел из сада и побежал куда глаза глядят, лишь бы только не видеть и не слышать, что у нас творится, и наконец очутился в Густых кустах, на том самом месте, где мы с ней, бывало, сиживали, у того самого ручья, в котором я окрестить ее думал, если бы ей когда-либо захотелось этого, — там, где мы с ней так часто о вере и благочестии спорили. Я бросился на траву, зарылся в нее лицом. Мне было ясно, что теперь хозяйка меньше всего будет думать о божественном. С сегодняшнего дня любовь стала для нее всем. Ей бы только на шее у милого виснуть! Ну, как заставишь ее думать о своих грехах, отрекаться от ложных воззрений, каяться, приуготовляясь к вечной жизни? До того ли ей теперь? Ведь он один ее богом будет, в нем одном ее вечная жизнь. И впрямь гроза разразилась над ее головой и смяла ее! Теперь, думалось мне, она брошена на произвол судьбы, поглощена водоворотом мирских страстей, а ведь именно в этом человеке, из-за которого она готова безвозвратно проститься со всем, я видел еще недавно самого лучшего жениха для нее! И жаль было, что не приказала она проводить его со двора, когда еще не знала, кто этим именем зовется. Да, человек сам себе враг прежде всего!
Когда ушел от нас пан Аполин, и как они расстались, мне неизвестно. Я опомнился, когда стемнело, возможно, время уже было за полночь. Одежда моя была вся мокрая от росы, тем не менее каждая жилка во мне трепетала, лицо пылало, словно я в горячке был. Спустился с горы и пошел к дому; казалось, я в первый раз после тяжкой болезни на ноги встал. Я даже не заметил, что слова мои исполнились в точности: мгла разошлась, небо прояснилось. Не радовало меня, что вся природа вновь свежа, дышит, живет. Не слышал я, как в мокрых от росы кустах на все лады распевали птицы, не видел, что опять очистились вершины гор и по-прежнему величаво глядят в небо, на котором загораются и гаснут звезды, золотые огни ночи, и только на усыпанных цветами лугах еще белеют остатки горной мглы. Похоже было, там водят свои хороводы лесные девы и длинные их золотые волосы сияют при свете месяца.
Наконец я попал в наш сад и совсем было собрался проскользнуть незамеченным в конюшню на сено, но вдруг увидел хозяйку. Она стояла под черешней, охватив руками ее ствол, — будто любимую подругу обнимала.
— Поди сюда, Бартоломей, — позвала она меня. Голос ее все еще трепетал от радости и любви. — Поди, помоги мне нести бремя счастья, мой верный друг! Помнишь, как часто ты меня в горе утешал? И сейчас нелегко мне — думаю даже, такого счастья на десять сердец хватило бы. Скажи, заметил ли ты, как сон мой чудесно исполнился? Ведь и вправду вонзила мне в грудь острие ножа рука дорогого человека, но острие это — любовь! Надо ли заботиться об исцелении? Никогда не перестану благословлять случай, благодаря которому Аполин к нам пришел. Одно жаль, что пришел он только сегодня, а не раньше. Хочешь знать, что так напугало меня в тот день в Густых кустах, когда я убежала от тебя? Ты сожалел, что нет у меня такого человека, на которого бы я опереться могла, кто бы хорошо понимал меня и был бы мне ровня. Ведь я в ту минуту о друге моем подумала. Прежде, когда я вспоминала, как проводили мы с ним время, всегда видела себя маленькой девочкой, а его ребенком. Но когда ты заговорил, в моем воображении он превратился вдруг в благородного юношу, затем принял облик красивого мужчины, и прежде чем ты закончил свою речь, он стоял передо мной совсем такой и в той же одежде, как я его сегодня увидела. И поняла я — есть нечто такое, что выше богатства, красоты и почестей, и люди именуют это любовью. Мгновенно зародилась во мне любовь к вызванному тобой призраку. Он стоял передо мной, как некий искуситель, и когда я начинала вспоминать прошлое, товарищ моих детских игр являлся моему воображению только в этом облике. Чем дальше, тем больше убеждалась я, что будь он только жив и случись мне повстречаться с ним, бросила бы все, от всего бы отреклась, и даже от мужа, ушла бы с любимым и не покинула бы его — пускай бы меня ругали, ненавидели, проклинали… Никому не удалось бы разлучить нас. Ведь недаром, когда я овдовела, стала избегать всяких знакомств, отказывала всем женихам — знала, что солгу, если пообещаю кому-то из них свою любовь. Напрасно старалась я думать о чем-нибудь другом, не удавалось мне это. Мысленно я с ним одним говорила, тосковала по нему; и не приди он сегодня ко мне, так бы и унесла с собой в могилу этот дорогой для меня образ… Ты слышишь, Бартоломей, как звенит воздух? Похоже, что скрипки и арфы где-то играют… А может быть, это отзвук речей Аполина моего? Как шелестит листва! Будто всякий листочек тихонечко что-то свое поет… Не дыхание ли Аполина дало им силу? А на звезды взгляни: так ярко они еще никогда не горели. Каждая из них как солнце. Верно, они от света его очей разгорелись… Знай же, друг мой, что сегодня я вновь на свет родилась, жизнь заново начинаю, всего несколько часов прошло, как дышу, чувствую и стала сама собой. Ах, как хочется жить! Жить всегда, вечно: не умирать, не уходить из жизни! Вот я смерти бояться стала… Да если ты прав, проповедник мой бескорыстный, и мы в самом деле бессмертны, тогда мы с Аполином до скончания века любили бы друг друга, не было бы конца нашей любви! Скорее же окрести меня, как положено по твоей вере! Повтори сейчас все, в чем ты часто меня убеждал, а я слушать не хотела — скажи, как после жизни земной всех нас еще и жизнь небесная ожидает, жизнь, исполненная бесконечного блаженства! Но отчего ты молчишь? Молчишь, когда сердце мое с такой жадностью устремляется навстречу вере? Почему ты перестал говорить о вечной жизни? Я хочу сейчас же услышать доказательства того, что она непременно существует.
Даже самые кощунственные из всех ее слов никогда еще не отзывались такой болью в моей душе, как высказываемое теперь стремление к вере. Ведь это стремление было еще хуже, чем ее неверие, ибо было продиктовано себялюбием, побуждениями чисто мирскими.
Она и внимания не обратила, что я молчу.
— И как это ты, Бартоломей, сразу понял, что мое место не здесь? Ведь Аполин так же думает. Скоро мы с ним отсюда уедем, а ты останешься за управителя. Мы будем жить в большом городе, и скорее всего в Праге. Хотелось бы мне и вправду красивой быть, как вы обо мне говорите, всех женщин затмить там своей красотой! Вы умной меня называете… Хотелось бы мне научиться вести беседу, чтобы мог он гордиться мною! Просто не пойму, как я могла так долго и спокойно здесь жить, если ему эти места не нравятся? Как могла я считать своими друзьями тех, кого он не любит? Делать добро тем, кто его родителей оскорбил, разорил родное его гнездо, а меня лишил друга? Нет, лучше бы ушла я куда глаза глядят. Теперь и мне здесь все опостылело, душно стало: ведь не любит он эти места…
Стыд, боль, гнев — все смешалось в моей груди. Так вот какова эта женщина, а я ее превыше всего чтил и видел в ней одни добрые свойства! Не я ли скорбел, если случалось видеть ее задумчивой, удрученной, и думал, что хоть душа ее и погружена в мрак безверия по вине взрастившего ее человека, а все-таки она к богу стремится, взывает к нему. Теперь стало ясно — она стремилась только к обыкновенному земному мужчине. Стало быть, правы наши сплетницы; а я еще сердился на них за то, что тягу к одинокой жизни они объяснили не добродетелями, а тайной любовью! Лишь коснулся ее души этот огонь — сгорело там сразу все, что цвело: сострадание, милосердие, человечность… Не хотелось теперь ей за простых людей стоять, она рвалась уехать и сбросить с себя людское доверие, как ненужный груз. Видать, просто от скуки сдружилась она с нами, хотела поиграть, от любовной тоски отвлечься. А теперь в один миг позабыла прежние свои добрые намерения, которые должна была исполнить как глава нашей общины… Наконец-то спали с нее последние покровы, и во всей своей гнусной наготе пред нами предстала язычница!
Я ушел, не ответив на ее вопрос, но она и бровью не повела, потому что слышала только один голос — голос своего сердца и видела только тот след, который оставила на дорожке нога ее милого.
На другой день пан Аполин приехал в коляске и отрекомендовался всем домашним как жених хозяйки. Удивлялись наши, узнав, что только благоприятный случай помог им встретиться, и не одни наши удивлялись, но и соседи. Да и как было не удивляться! Ведь оба они прежде и слышать не хотели один о женитьбе, другая о замужестве, а едва встретились, сразу же и полюбили друг друга, сразу пожениться захотели. Никто и не подозревал, что давно уже была между ними любовь и они давным-давно знакомы.
Однако всеобщее удивление очень скоро сменилось искренней печалью, а именно, когда прошел слух о том, что пан Аполин намерен увезти от нас жену сразу после венчания.
Соседи однажды нарочно пришли к нам в усадьбу и ждали, когда он выйдет, чтобы просить его остаться здесь и не увозить Франтину, потому что без нее им будет совсем худо. Но уж если иначе нельзя, то в крайнем случае пусть поживут с нами, пока замена ей найдется. Однако пан Аполин был неумолим, а его невеста с таким равнодушием выслушала просьбу своих односельчан, словно это ее совсем не касалось, Об одном она теперь заботилась — жениха не огорчить, а остальное для нее просто не существовало.
Хотелось пану Аполину, чтобы все три оглашения и само венчание произвели разом в первое же воскресенье после его скоропалительного сватовства, и страх как он сердился, когда в костеле не соглашались. Но по трезвом рассуждении смирился с тем, что все должно идти как положено, а именно, чтобы оглашения были сделаны в свое время и свадьба состоялась бы, как и у всех порядочных людей, в середине недели. Он только просил невесту, чтобы в оставшееся время она уладила все свои дела, и обещал свои дела тоже в порядок привести: получить деньги с должников и продать оставшийся лес. Хотелось им сразу же после венчания сесть в коляску и без дальних разговоров отправиться в путь. Видел я, что не любы ему наши места, и мне оставалось только удивляться, зачем же он здесь торговое дело завел: ведь никто его сюда не звал и никто за него здесь особенно не держался.
Долго размышлял я, следует ли мне принять предложение хозяйки и взять на себя управление усадьбой. И только обдумав все хорошенько, я увидел, что не на кого ей больше положиться, и если бы я отказался или совсем оставил службу, как мне хотелось под горячую руку сделать, то этим нанес бы ей большой урон. Тогда я сказал себе: ну что ж, в ней я, конечно, ошибся, но пусть хоть она во мне не ошибется. И поклялся в душе: раз она по-сестрински всегда со мной обходилась, пусть теперь смело во всем на меня полагается.
Только слишком трудную задачу я взял на себя, Я старался быть верным своему слову, но мне то и дело приходилось пересиливать себя. Дни и ночи я молил бога: пусть бы эти три недели скорее прошли и мне уже не надо бы глядеть на все, что так глаза намозолило, и слышать то, что приходилось слышать, — не мог же я надолго уйти и бросить хозяйство на произвол судьбы. Все надоело, опостылело, жить на свете не хотелось! Боже мой! Вспоминать и то тяжко. Неприятно мне было смотреть на них, однако же любопытство покоя не давало — и не хочешь, а взглянешь. Кто из них кого больше любит: она его или он ее? Так и не удалось этого выяснить — оба вели себя безрассудно. Будто все, что в старинных песнях пелось, про них сложено: в них одно сердце билось, одна душа жила, и все мысли только друг о друге были. Словно на диво какое я на них глядел. Тогда и поверил, что из-за любви можно голову потерять, и по сей час не вижу в том ничего невозможного или, сказать, непристойного и никого не осуждаю.
А мне самому не пришлось того испытать, у меня все иначе было. Случилось, что вскоре и я себе девушку высмотрел, по уши в нее влюбился. Думаю, если бы вдруг она померла, то сильно бы я горевал и не полюбил бы другую. Да только любил я спокойнее, ни разума, ни рассудительности не терял. Повстречаю ее, бывало, нечаянно — весь краской зальюсь, но и только. Ни разу того не случалось, чтобы я одну лишь ее в горнице видел, когда там полно других людей, и слышал ее одну, хоть бы ко мне сразу десять человек обращалось; чтобы не мог расстаться с ней, а пройдя уже большую часть пути, опять возвращался, желая еще раз обнять ее; руки бы у ней целовал, словно она святая, стоял бы перед ней на коленях, опустив голову, ну ровно грешник на исповеди, или, выпросив у нее полузавядший цветок, прижимал бы его к губам, когда никто не видит; не скрипел я зубами, проклиная все на свете, припомнив вдруг, что еще целую неделю ждать, прежде чем она женой моей станет, — зато все это пан Аполин проделывал, а ведь еще совсем недавно был он известен как человек, к женскому полу совсем равнодушный. Вся эта разница в нашем поведении происходила оттого, что я сызмальства умел покоряться духу невидимому, а не суете мирской, и куда больше любил творца небесного, чем любое из его созданий с такой же грешной душой, как моя. Но пан Аполин был, по-видимому, не больше христианин, чем его невеста, это можно было судить по его поступкам — они превосходно понимали друг друга. Недаром говорят у нас: ворон к ворону летит.